Мы начали готовиться к параду.
Глава 5
Михайловский Манеж, куда меня занесло волей случая и амбициями династии Романовых, в этот день напоминал операционную. Только вместо запаха эфира здесь пахло воском, дорогим сукном и страхом не угодить начальству. Плац вычистили не просто до блеска — его, кажется, вылизали языками несчастных рекрутов. Песок был рассыпан так ровно, что мне, перфекционисту с профдеформацией, хотелось взять линейку и проверить уровень. Снег, который ещё вчера заваливал Петербург, исчез, словно по высочайшему повелению климатической канцелярии.
Меня охрана пропустила неохотно, скривившись при виде моего «придворного» кафтана, который всё равно выглядел слишком простецким на фоне золотых эполет и аксельбантов. Впрочем, пустили. Статус «механика при Его Высочестве» работал как пропуск с низким уровнем доступа — в VIP-ложу не посадят, но и пинками не выгонят. Я притулился у крайней колонны, стараясь слиться с архитектурой. В руках я сжимал длинный чехол из грубой кожи, делая вид, что это просто часть инвентаря. Внутри лежала наша «Детка» — штуцер номер один. Смазанный, проверенный, готовый изменить историю или похоронить меня под её обломками.
В центре манежа выстроилась новенькая, с иголочки, Дворянская рота. Юнцы, цвет нации, будущие генералы. Среди них, в первом ряду, стоял Николай.
Сегодня я его не узнал. Спина прямая, но без той палочной натуги, которую вбивал Ламздорф. Взгляд спокойный и сосредоточенный. Он не боялся. В кармане его мундира лежал невидимый козырь — знание, что он умеет делать вещи, которые этим напомаженным генералам и не снились. Он стоял там, как инженер перед защитой диплома, зная, что его чертежи безупречны.
А вот Ламздорф, маячивший чуть поодаль от императорской свиты, выглядел так, будто проглотил лимон вместе с кожурой и теперь не может решить: выплюнуть или переварить. Его лицо напоминало предгрозовое небо над Балтикой. Он чувствовал, что теряет контроль, но не понимал где и как. Старый лис чуял запах перемен, и этот запах ему категорически не нравился.
Вдруг оркестр грянул «Коль славен наш Господь в Сионе». Звук отразился от сводов, ударив по ушам.
На возвышение взошёл Он.
Император Александр I. Благословенный. Сфинкс, не разгаданный до гроба.
Даже отсюда, с галёрки, я видел эту знаменитую улыбку. Мягкую, обволакивающую, обешающую каждому именно то, что он хочет услышать, и не обещающую ровным счётом ничего. Он был в парадном мундире Преображенского полка, высокий, статный, с тем налётом усталого величия, которое приобретается только после Тильзита и Аустерлица. Вокруг него роилась свита: генералы, увешанные орденами так, что, казалось, они звенят при ходьбе; дипломаты с постными лицами профессиональных лжецов; сановники, чьи подагрические ноги, наверное, адски ныли от долгого стояния, но лица выражали лишь экстаз верноподданничества.