Глава 20
Нева встала, превратившись в широкую белую дорогу, по которой уже тянулись первые санные обозы, а ветер с залива перестал быть просто холодным — он стал осязаемым и плотным, словно набитым ледяной крошкой. Город замер, скукожился под свинцовым небом, ожидая настоящих крещенских морозов.
Я сидел в нашей мастерской, подкидывая в печь сухие поленья. Огонь гудел, пытаясь спорить с выстывающими стенами. На столе передо мной лежал чистый лист бумаги и перо, с которого вот-вот должна была сорваться чернильная капля.
Подведение итогов.
В моей прошлой жизни это называлось «квартальный отчет».
Я макнул перо в чернильницу.
Позиции удержаны. Мы выстояли. Ламздорф бросил на нас всё: административный ресурс, церковное влияние, изоляцию, изматывающий график. Но крепость, которую мы строили всё лето, оказалась крепче, чем он думал. Стены покрылись копотью, в брустверах зияют дыры, но флаг всё ещё на башне.
Единственная серьезная потеря — Михаил. Генерал сумел отсечь младшего брата. Вход в мастерскую для него теперь закрыт наглухо, под предлогом «недостаточной успеваемости». Я видел, как Михаил провожал Николая взглядом по коридору — взглядом щенка, которого оставили за забором. Это было больно, но на войне пешками жертвуют, чтобы спасти офицеров.
Я подвинул к себе письмо от Потапа, пришедшее с последней почтой.
«Ещё сто стволов, герр Максим. К Рождеству уложим в ящики. Архипка божится, что сталь звонкая, как колокол».
Рядом лежал «второй пакет». Плотная папка, перевязанная бечевкой. Там были чистовые схемы гальванических ванн, рецепты растворов и образцы — идеально скопированная медаль и тот самый омедненный замок. Мы назвали это «Проект по сохранению казенного имущества». Скучное название, от которого у любого чиновника должна потечь слюна, предвкушающая экономию бюджета. Пакет ждал своего часа.
Но главной победой стала не сталь и не медь. Главной победой стал латинский язык.
Я вспомнил лицо Николая вчерашним утром. Он вышел с экзамена, бледный, с темными кругами под глазами, но с осанкой триумфатора.
Сдача прошла блестяще. Ламздорф сидел в углу комиссии, похожий на нахохлившегося ворона, готовый каркнуть при первой же ошибке в склонении. Но ошибок не было. Николай разбирал тексты Цицерона не как поэт, а как аналитик, вскрывая структуру предложений, как мы вскрывали механизмы часов.
Аделунг, наш педантичный немец-учитель, расщедрился на отзыв, который стоил дороже золота. Я выписал эту фразу в свой журнал:
«Великий Князь демонстрирует исключительную системность мышления, каковая редко встречается у столь юных особ. Его ум ищет не только форму, но и конструкцию языка».