Николай дал команду и подсобные рабочие вынесли хлам. Вымели вековую паутину. Карл Иванович, скрипя зубами, но боясь ослушаться высочайшего предписания, выделил плотников, которые сколотили нам два мощных верстака.

— Вот здесь, — Николай ходил по пустому пока помещению, размахивая руками, как мельница. — Здесь мы поставим тиски. Большие, слесарные.

— А тут, — добавил я, — будет станок по обработке дерева.

Он был похож на игрока, который только что открыл новый уровень и теперь с восторгом исследует карту, собирая лут.

Его мундир — тот самый, парадный, с эполетами — висел на гвозде у входа. Он щеголял в простой холщовой рубахе и кожаном фартуке, который я взял у шорника. И этот фартук шел ему куда больше, чем золотое шитье.

В этом сарае происходила магия, которую не могло бы создать ни одно заклинание. Магия «разблокированного контента».

Николай подходил к новому верстаку, проводил ладонью по шершавой, пахнущей смолой доске, и его лицо менялось. Исчезала маска наследника. Исчезал тот затравленный взгляд, который я видел на плацу. Появлялось что-то совсем другое.

Он взял в руки стамеску. Простой инструмент. Железо и дерево.

— Она честная, — вдруг сказал он, разглядывая лезвие.

— Кто, Ваше Высочество?

— Стамеска. И молоток. И пила. Понимаешь, Максим… — он поднял на меня глаза, в которых светилась какая-то новая, взрослая мудрость. — Они не врут. Если я ударю криво — гвоздь согнется. И ему плевать, что я Великий Князь. Ему плевать на мой титул, на моих предков и на то, что обо мне думает Ламздорф. Он просто гнется, потому что направление силы было неправильным.

Я кивнул, опираясь на метлу.

— Физика демократична, Николай Павлович. Законы Ньютона едины для императора и для крепостного. Гравитация не берет взяток и не кланяется чинам.

Он усмехнулся. Широко, искренне.

— Это… легче. Здесь дышать легче, Максим. Во дворце… там все зыбкое. Улыбаются, а в кармане шиш держат. Говорят одно, думают другое. А здесь — железо. Оно твердое. Если сломалось — значит, ты ошибся. Исправь и будет работать. Все просто.

Он повернулся к груде металла, которую мы свалили в углу.

— Это как… как будто я раньше видел мир через мутное стекло. А теперь его протерли.

Это был эффект погружения. Он впервые чувствовал, что своими руками может менять реальность. Не подписывать указы, которые когда-то там кто-то исполнит, а взять кусок бесформенного металла и превратить его в деталь. Прямо сейчас. Здесь и сейчас.

* * *

Разумеется, система сопротивлялась. Ламздорф не мог просто так сдаться. Его бюрократическая машина, лишенная права на лобовую атаку, перешла к тактике партизанской войны и мелкого фола.