— А ты думаешь, почему я пропал? — я нагло шагнул к нему, перехватывая инициативу. — Потому что псари — это мелочь. Уровень не тот. Я теперь, братец, при самом Великом Князе состою. Слыхал про такого? Николай Павлович. Брат Государя.

Мужик опешил. Его маленькие глазки расширились.

— Ты? При Князе? Врешь, собака!

— Вру? — я усмехнулся, расстегивая ворот кафтана. — А ты погляди. Одежа на мне чья? С чужого плеча или казенная? А рожа? Отъелась рожа-то, а? На псарне так не кормят.

Он окинул меня взглядом еще раз. Теперь внимательнее. Мой кафтан, хоть и рабочий, был добротным, суконным. Сапоги — целые. Лицо — чисто выбритое (ну, почти).

— Я теперь, мил человек, доверенное лицо, — прошептал я, наклоняясь к его уху. — Механик. Истопник личный. Вхож туда, куда вашим и не снилось. В опочивальни. В кабинеты. Прямо в сердце, так сказать.

Это был блеф на все деньги. Но это сработало. Жадность в его глазах победила подозрительность. Агент при Великом Князе — это куда круче, чем алкаш на псарне. Это джекпот.

— При Князе… — протянул он, облизнув губы. — И что? Что узнал?

— Много узнал, — я понизил голос до шепота. — Только не здесь трындеть. Тут у стен уши. Слышишь, как караульный сапогами скрипит?

На самом деле караульный стоял метрах в пятидесяти и мирно клевал носом, но атмосфера требовала нагнетания.

— Государь к брату заходит, — соврал я, глядя ему прямо в переносицу. — Часто. Без свиты. По-семейному. Чаи гоняют. Беседы беседуют. Охрана в коридоре остается. Понимаешь, к чему клоню?

Он еще какое-то время буравил меня взглядом, а потом всё же кивнул и, развернувшись, бросив «Пошли», засеменил в глубь улицы.

Мы двинулись по ночному Петербургу. Я шёл чуть позади, стараясь запоминать маршрут, хотя это было задачей со звёздочкой. Город, который я знал по туристическим открыткам и урокам истории, исчез. Вместо него передо мной расстилалась угрюмая, промозглая и опасная изнанка имперской столицы. Здесь не было гранитных набережных и блеска шпилей.

Мой провожатый, которого я про себя окрестил «Серым», двигался уверенно, как крыса в знакомом подвале. Он нырял в чёрные провалы подворотен, перемахивал через кучи смёрзшегося мусора и ни разу не оглянулся. Ему не нужно было проверять, иду ли я следом. Он знал: мне деваться некуда.

Мы свернули налево от дворцовой ограды, проскользнули через узкий проход между доходными домами, где едва могли разойтись два человека. С крыш свисали сосульки размером с хорошую саблю, готовые в любой момент проломить голову зазевавшемуся прохожему. Под ногами хрустел лёд, присыпанный сажей — «петербургский асфальт» образца 1810 года.