Даже боярыня Морозова, скрепя сердце, внесла свою лепту. Она не могла публично поддержать «простолюдина» Филатова (ведь все помнят, что заморыш Филатов тесно связан с главой преступного мира), но, когда адепты Пастыря попытались устроить «духовное пробуждение» у ворот элитной школы, где училась её дочь, она одним звонком вызвала городскую стражу, которая разогнала сектантов «за нарушение общественного порядка». Она понимала: успех Мора — это и её спокойствие.

Я наблюдал за всем этим из своего кабинета. Я чувствовал пульс города, его страх, его надежду, его ненависть. Это была новая война, где победу приносили не клинки и магия, а слова и вера. И я был готов играть до конца.

В этот момент на мой девайс пришло сообщение от Егора. Короткое, всего два слова: «Нашёл. Архив». А следом — файл. Видеозапись. Старая, зернистая, снятая в каком-то подвале. На ней — помятый и старый, но всё ещё не уверенный в себе Пастырь, и рядом с ним… Воронцов. Они обсуждали план. План по «духовному очищению» Империи. И Змееград был лишь одним из шагов.

Я усмехнулся. Кажется, у меня появился козырь. И я знал, как им сыграть.

* * *

Днём я, в полном облачении Мора, ехал на своём байке к окраине города. Солнце, тусклое и безжизненное, едва пробивалось сквозь плотный слой смога, но даже его редкие лучи не могли разогнать мрак, что царил в этом районе. Здесь, в старом, заброшенном здании бывшей фабрики, я устроил свой «реабилитационный центр». Ироничное название для места, где ломали волю.

Мои люди молча расступились, когда я вошёл. Внутри пахло сыростью, пылью и безысходностью. В большом, пустом цеху, на стульях, сидели они. Те самые бандиты, что ещё совсем недавно чувствовали себя хозяевами жизни, а сегодня были лишь тенями самих себя. Их глаза были пусты, тела дрожали от любого шороха.

К этому моменту я уже знал о них всё. Прошёлся по их воспоминаниям, как по открытой книге, пока они висели на мосту. Конченые отморозки. Без семей, без детей, без будущего. Идеальные пешки, которых не жаль пустить в расход. Пастырь и его наниматели хорошо продумали этот момент. Но они не учли одного: я не собирался с ними церемониться.

Я не стал тратить время на разговоры. Подошёл к первому, его взгляд был прикован к полу. Я положил руку ему на голову. Мой Покров, теперь уже не просто щит, а острый ментальный скальпель, легко проник в его сознание. Я не стирал память. Я её переписывал.

В его голове, словно выжженная на пергаменте руна, отпечаталась одна-единственная мысль: «Мор — мой хозяин. Его воля — моя воля. Я подчиняюсь». А поверх этого, как тонкий слой лака, я восстановил его «общие» воспоминания, стирая лишь последние часы унижения на мосту и здесь, в этом подвале. Он должен был выглядеть правдоподобно. Сломленным, но не зомбированным.