— И ты думаешь… что узнаешь моё имя?

— Я почувствую его, — ответил я и на лице появилась улыбка. — Когда ты будешь кричать.

…Пламя слов угасло — настала тишина. Та самая, перед бурей.

Я опустил руки — и сосредоточился. Покров внутри меня… зашевелился. Не просто затрепетал — взвыл, словно живой. Он не подчинялся — он откликался. Голодно, жадно, будто сам жаждал схватки.

Пальцы чуть дрогнули — и внезапно вспыхнул клинок. Прямо из воздуха, из магии, из той тьмы, что я впитывал в себя уже слишком долго. Чёрно-зелёный, искрящийся, как нефрит в аду. Не металл — скорее, воплощённая злоба. С тонкими жилками призрачного пламени, что шло вверх по лезвию. Не гладкий — жутко красивый. Хищный.

Я моргнул, не понимая, как сделал это.

Но клинок уже пульсировал у меня в руке. Тяжёлый и лёгкий одновременно. Идеальный.

Я усмехнулся.

— Ну и ну. А я ведь не заказывал.

Поднял меч — он не звенел. Он шептал. Оскалился. Он хотел крови. Моей или чужой — вопрос был открыт.

Демон засмеялся. Гулко. Так, что камни под ногами пошли трещинами.

— Смотри, смертный… играет в бойца. И что это у нас? Игрушка из соплей?

Он раскинул руки. Покров вокруг него вспух, задрожал — и из его ладоней выросла секира. Чудовищная. Как будто кто-то соединил гильотину, кость и ржавый металл.

Её лезвие сочилось чёрным дымом, а в центре сидел крохотный череп, из глазниц которого били струи багрового света.

— Вот это — оружие. А не твоя поделка, — прошипел демон, поднимая секиру над головой. — Я прорубал такими целые армии. Что ты, ничтожество, можешь мне противопоставить?

Я посмотрел на него. Медленно. Без эмоций. Затем — на свой меч. Повернул лезвие, наблюдая, как по нему ползут едва уловимые письмена. Живые. Словно оно само понимало, что предстоит.

— Понятия не имею, — признался я, оскалившись. — Но мне кажется… ты вот-вот это узнаешь.

— Ты не узнаешь моего имени, смертный! — рявкнул демон, топнув ногой так, что земля затряслась. — Даже если сдерёшь с меня кожу. Даже если расплавишь мою душу! Моё имя умрёт со мной!

Я наклонил голову, чуть усмехнувшись.

— А если… я не собираюсь тебя убивать?

Он замер.

— Что?

Я шагнул вперёд, волоча клинок по земле. От него осталась тонкая, дымящаяся борозда.

— Знаешь, есть вещи страшнее смерти, — произнёс я, глядя ему прямо в глаза. — Например — забвение. Или служение. Или… когда кто-то, кто слабее, держит твоё имя в кулаке, а ты ничего не можешь с этим сделать.

Он зарычал.

— Я сожру твоё сердце!

— Отлично, — прошептал я, замирая в стойке. — Значит, ты готов. Начнём.

Преисподняя замерла. А потом — заорала.