От дикой тряски, он уже очнулся. Глаза, мутные от шока и кровопотери, с видимым усилием сфокусировались на мне. В них не было страха. Только усталость, ненависть и какая-то странная, отрешенная ясность.
— Ну что, русский офицер… — с сильным акцентом прохрипел он. Я как-то сразу понял, что он достаточно хорошо знает русский язык. Не самоучка. Его голос, хриплый и слабый, был полон горькой иронии. — Взял меня? Ну и что, доволен? Расскажешь теперь своему командованию, как брал в плен мятежного генерала? Тебя наградят, да?
Я игнорировал тупую колющую боль в боку и легкое жжение в рассеченном виске. Пуля или осколок? Да черт его знает. Какая разница?
Игнорировал его слова. Видно было, что ему нужна реакция, а как раз ее я давать не собирался. Слишком устал.
— Все, Хасан. Довольно! Долго тебя пытались достать, но ты сам все облегчил… Говори! Где пульт управления от той взрывчатки, что заложена на нефтедобывающем заводе? Где, как все отключить? Говори, и, возможно, мы вытащим тебя отсюда живым! Будешь не мертвецом, а военным преступником.
Он кое-как покачал головой. Затем коротко, с болезненным всхлипом, невесело усмехнулся.
— В курсе, да? Взрывчатка? — повторил он, и в его тоне сквозил настоящий, почти издевательский сарказм. — Это уже совершенно не важно. План был хорош, но Аллах решил иначе.
— Для тебя может такое количество взрывчатки в одном месте и не важно, но уж точно не для меня! — устало выдохнул я. — Не испытывай мое терпение! Я же все равно выбью из тебя правду!
Хасан несколько секунд молчал, затем рассмеялся какой-то измученной, зловещей улыбкой и почти сразу закашлялся.
— А нет никакого пульта! Взрывчатка была заложена там на тот случай, если мы проиграем. Она рванет ровно в двенадцать часов дня. Завтра. Ваши саперы еще могут успеть ее обезвредить, еслли поторопятся. Вся эта операция, просто красивая картина, для моих бывших покровителей из ЦРУ. И для советской разведки, кстати, тоже. Меня заставили разыграть этот спектакль против моей воли. Понимаешь?
Он замолчал, переводя дух с хрипом. Казалось, каждое слово отбирает у него последние силы.
— Че ты несешь? — вмешался в разговор Шут.
— Погоди, Паша! — я посмотрел на старшего прапорщика выразительным взглядом. — Пусть уже договорит! Рассказывай, пока я тебе еще одну пулю не подарил!
Хасан вновь закашлялся.
— Думаете меня страшит смерть? Я давно к ней готов! Каждый день, каждая неделя или месяц. Я знал. Ждал. Но сначала, послушай… Да, эти поганые американцы… Будь они прокляты! Они начали эту войну восемь лет назад, запудрили головы лидерам, торговцам и другим важным людям. А потом что? Они просто отвернулись. Перестали передавать деньги, потом оружие. Требовали результатов. Их военные советники сказали, что теперь мы должны решать свои проблемы сами. А проблемы-то… Их и не было, пока все это не началось. Вернее, были. Но они состояли в том, что пакистанцы и их кураторы из Лондона… Они уже вложили в мое дело слишком много. Им нужен был громкий, кровавый жест. Они требовали захват советского нефтяного объекта. Потом диверсия на нем. Они думали, это заставит СССР принять новые решения и восстановить диалог с Западом. Отвлечет их. Я же знал, что это самоубийство. Но у меня бы не было выбора.