— Не переживай, все целы, — отчеканил Игнатьев. — Дамиров с ожогами в Ташкенте валяется, но уже отходит. Смирнов отделался лёгкой контузией. Шут… Шут сам не свой. Здоровый, как бык. Но угрюмый. Говорит, это на его совести. Что он зазевался, допустил, чтобы у коварного Хасана остались силы выхватить оружие и… Я ему сказал, что уже все в прошлом. Но он не слушает. Прокручивает одно и то же, что снова тебя подвел.

Он заходил каждый день, но ему разрешали быть рядом со мной не более десяти минут. Позднее я узнал от него итоги нашей операции.

— Заряды, заложенные Хасаном, были найдены и деактивированы за сорок минут до детонации. Работали наши сапёры и ребята из ХАД. Сам завод почти не пострадал. Тело Хасана идентифицировано и захоронено. Без фанфар. Его смерть вызвала разброд в рядах оппозиции. Часть боевиков разбежалась, часть попыталась оказать сопротивление, но была накрыта совместным ударом афганских ВВС и нашей собственной авиации. Операция завершена. Успешно.

Он замолчал, глядя в окно на серое московское небо.

— Кстати, тебе наверное, будет интересно послушать. Есть и некоторые политические итоги! В Кремле, на самом верху, посчитали, что эскалация больше недопустима. Принято окончательное решение о полном выводе Ограниченного контингента из ДРА. До конца года. Войне теперь уже точно — конец. Не с кем там больше воевать. Угрозы нет. Поставлена жирная точка. Работой вашей группы, в значительном числе. И твоей лично. Если бы было можно, я тебе вторую звезду Героя дал.

От этих слов что-то ёкнуло внутри. Не радость. Скорее, удовлетворение. А еще огромная, всепоглощающая усталость. Значит, всё. Значит, конец этому бесконечному круговороту, что годами не мог завершиться, несмотря на приложенные к этому значительные силы. Не знаю. Но хоть теперь наши советские бойцы не будут погибать на чужой афганской земле.

— Еще я, как и обещал, говорил с Хоревым, — тихо сказал Игнатьев, возвращая меня к реальности. — О твоём будущем. Он хотчет поговорить с тобой лично, но это когда ты хоть немного окрепнешь. Говорит, вопрос будет решён. После такого ранения в поле тебя уже не отправят. Да и не надо. Хватит с тебя.

Он ушёл, оставив меня наедине с мыслями и тиканьем аппаратуры.

А ещё через три дня, когда я начал делать первые попытки сидеть, ко мне пожаловал сам полковник Хорев.

Он вошёл без стука, чётким, энергичным шагом, с кожаной папкой под мышкой. Его взгляд, всегда холодный и оценивающий, сейчас пристально изучал меня, будто проверяя «качество материала» после серьёзного испытания. Но в том же взгляде было еще и что-то другое. Как будто отеческое. Свое. Видно было, что ему нелегко скрыть это, просто потому, что он старший офицер и не должен показывать свои эмоции. Но получалось плохо. Да и зачем скрывать?