О Лене и матери я спросил на третий день, когда, наконец-то, смог хоть немного говорить. Голос у меня был тихий и хриплый, едва слышный. Профессор Габуния внимательно выслушал, затем покачал головой:

— Максим Сергеевич, по указанию свыше, им сообщили, что вы на длительном спецзадании с ограниченной связью. Выздоровление займет не меньше двух месяцев, длительный срок. Это сделано для их же спокойствия. Сами посудите, какова будет реакция ваших родных, когда они узнают где вы и что с вами произошло⁈ Впрочем, ваш командир сообщил, что у таких людей как вы, долгое отсутствие — в порядке вещей. Вот когда вы встанете на ноги и мы будем уверены в стабильности состояния, мы к этому вопросу еще вернемся, обещаю. А пока, придется потерпеть.

Сны в первые дни были странными и яркими. Наверное потому, что все время был обколот сильными обезболивающими препаратами. Я не видел кошмаров, не возвращался в Афганистан. Не было оружия, крови и смертей.

Напротив, все было совсем наоборот. Я видел нашу с Леной снятую квартиру, но не темную и маленькую, а большую и светлую, с новыми обоями. Я видел, как она читает книгу, положив руку на округлившийся живот. Видел свою мать, которая печёт пироги на кухне и улыбается так, как не улыбалась с тех пор, как отец ушёл. Видел себя в военной форме, но не полевой, а в повседневной. Без автомата, без гранат и ножей. Я стоял у большой карты в светлой аудитории и объяснял что-то молодым, внимательным лицам. Курсантам, наверное. В этих снах было тихо. Спокойно. Не было грохота взрывов и воя пуль. Только тихий гул жизни, которой могла бы быть.

А на десятый день восстановления ко мне неожиданно пропустили Игнатьева. Кэп, как и всегда последние месяцы, выглядел измотанным, но в его глазах горел живой огонёк.

— Ну здравствуй, Гром, — он сел на стул, что стоял у моей кровати. — Видок у тебя, конечно, ещё тот. Но, главное, ты живой. Чёрт возьми, Максим, как же ты нас напугал! Когда Шут описывал мне, каким тебя везли в вертолете, сколько крови осталось на полу вертушки…

Он подробно рассказал, что было после.

Вертушка Дорина, поврежденная попаданием ракеты, дымящаяся, всё же дотянула до аэродрома Герата. Посадка была сложной, но Дорин в который раз доказал, что он настоящий ас своего дела! Тебя, уже в крайне тяжелом состоянии, из местного госпиталя, перегрузили на ожидавший санитарный самолет. Реанимация в воздухе, переливание двух литров донорской крови, срочная операция прямо на аэродроме в Ташкенте, а оттуда — спецрейсом в Москву.

— А что остальные? — очень тихо, буквально шепотом спросил я.