— В Москве?

— Ну, точно пока сказать не могу. У меня и самого информации немного.

Она долго смотрела на меня, словно проверяя, не пытаюсь ли я ее как-то перехитрить. Потом медленно кивнула, и из её глаз выступили слезы.

— Обещаешь?

— Обещаю, — сказал я, и это было чистой правдой. На тот момент.

Ведь как ни крути, а жизнь военного, это сплошная перетасовка планов. Сегодня ты уходишь в отпуск, а завтра его уже как бы и нет. Вечером ты должен быть дома, а тебя внезапно в наряд или в командировку пихают и никого не волнует, какие у тебя там были планы. Не нравится, увольняйся. Только и это не всегда дают сделать спокойно…

Мы проговорили ещё примерно час. О будущем. О том, как она ждала, как опасалась отвечать на поступающие звонки. О том, как она своей настойчивостью выпросила у майора Игнатьева этот короткий, тайный визит в Москву, лишь бы увидеть, что я живой и у меня все на своих местах. Я не рассказывал ей про Сирию, про лагерь смерти в Пакистане, про боевую задачу на территории Ирана. Не говорил про то, как Шут хладнокровно бил по душманам из своей СВД, а Герц мастерски вгрызался в чужие эфиры. Через что мы проходили на боевых выходах и что оставляли за собой. Эти истории так и остались где-то далеко. В моей памяти. Вываливать такие подробности жене — значило сделать её соучастницей. Волноваться ещё больше. А ей и без того достаточно.

Когда время истекло, мы обнялись у двери. Её объятие было осторожным, но крепким. Несколько минут стояли и не хотели отпускать друг друга.

— Выздоравливай! И самое главное, возвращайся! — прошептала она в плечо. — Обещанного три года ждут. А я столько не хочу.

— Скоро, — пообещал я. — Скоро всё наладится.

Игнатьев ждал в машине, глядя в лобовое стекло усеянное каплями дождя. Когда я устроился на пассажирском сиденье, он лишь кивнул, завёл двигатель и тронулся.

— Ну как все прошло?

— Хорошо. Спасибо, Кэп, — честно сказал я. — Не ожидал, что за моей спиной целую операцию провернули. Твоя же инициатива доставить сюда Лену?

— Угадал. Знаешь, это меньшее, что я мог бы для тебя сделать, — отозвался он, вертя баранку. — За ту помощь, что ты уже неоднократно оказал своей стране, я просто не мог иначе. Да она бы извелась, не зная, что с тобой и в каком ты состоянии. Представь, что у нее за мысли были в голове?

Обратная дорога в госпиталь прошла в молчании. Москва проплывала за окном — серая, унылая и безучастная.

Последние три недели в госпитале пролетели как один день. Процедуры, осмотры, нарастающая с каждым днём сила в мышцах. Габуния в день выписки долго изучал последние снимки, щупал шов, слушал лёгкие. Я даже устал, выполняя его команды и требования.