— Ну что, Громов, — наконец-то заключил он, откладывая в сторону стетоскоп. — Мой диагноз таков — жить вы, безусловно, будете. Сделали что могли и даже больше. И помните — следующего раза может и не быть. Больше так не рискуйте. При подобных ранениях, выживаемость в трех случаях из десяти. В трех из десяти! Понимаете, о чем я? Это большое везение, что цепочка событий выстроилась так, что вас смогли к нам довести живого, что на протяжении всего пути, вам оказывалась правильная медицинская помощь. Теперь, еще весьма длительное время, никаких сильных нагрузок, никаких жестких тренировок по вашей деятельности… Ну, понятно, каких. Минимум три-четыре месяца. И, естественно, регулярно наблюдаться. Вы нам ещё нужны — живым примером того, как надо выживать и каково должно быть стремление к жизни.

Он протянул мне толстую папку с документами — история болезни, рекомендации, направление на дальнейшее амбулаторное наблюдение.

— Свободны, старший лейтенант!

На выходе меня никто не встречал — я не стал афишировать и кому-то сообщать о своей выписке. Надоело, что со мной все носятся, как с хрупкой реликвией. Не сахарный, не растаю.

Я вышел через контрольно-пропускной пункт госпиталя, глотнул пахнущего прелыми листьями влажного ноябрьского воздуха и поймал себя на мысли, что все еще инстинктивно напряжен, все еще оцениваю окружение. Подмечаю возможные сектора для обороны или атаки, хотя в этом не было никакой необходимости. Привычка. От этого придётся отучаться, что тоже получается не у всех.

Помню, как во время второй Чеченской кампании, встречал тех молодых ребят, кто участвовал в мясорубках и заслуженно ушел на дембель. Так вот у них потом еще длительное время была привычка спать в обнимку с автоматом, а при малейшем шорохе хвататься за оружие или искать укрытие. Само собой, бесследно такое не проходит. Особенно страдает психика, но это зависит от многих факторов и прежде всего, от самого человека.

Дорога в Батайск заняла у меня полтора дня. Сначала скорый поезд, потом междугородний автобус. Я сидел у окна и смотрел на проплывающие степи, уже успевшие побуреть от осени. В голове была какая-то отстраненная пустота, ожидание чего-то важного. Возможно, нового этапа жизни… Хотя, если говорить откровенно, я пока плохо себе представлял каково это будет.

Мать встретила меня на пороге так, будто я вернулся не из госпиталя, а с той самой войны, о которой она даже не догадывалась. А на фантазировать можно чего угодно.

Для нее Игнатьевым была подготовлена другая версия — я получил проникающую травму на учебном стрелковом полигоне. Мол, там случайно взорвался боеприпас и меня крупным осколком зацепило. Да, это нечестно. Но исключительно из благих побуждений. Ну, незачем матери знать про то, какие задачи, с кем и где именно работает ее сын, просто незачем. Чтоб она после знания правды каждое утро вздрагивала, смотря новости по телевизору, а засыпая молилась? Нет, не стоит. Ложь во благо — сейчас именно тот случай.