— А чего продолжать. Я как это понял, честь честью пришел к Парксу и говорю, что завлекли меня обманом, и терпеть несправедливости не желаю. И ежели он хочет, чтобы я и дальше у него работал, пусть платит настоящую цену, иначе сбегу!
— А он?
— А он мне шиш с маслом! Драться кинулся. Ну я ему и…
— А потом?
— Негры евоные налетели и скрутили меня. Били смертным боем. Пришлось сделать вид, что покорился. Месяца два проплавал смирно, потом попытался убечь. Поймали. Били. Потом еще раз… если бы не этот швед, дай ему Бог удачи, так бы и сгнил заживо в цепях.
— А теперь что ж, опять сбежишь?
— Э нет. Пожил американцем и будя. Недаром говорят, на чужбине что в домовине! Своей волей из России не уйду.
— А что тебе за побег будет?
— Их высокородие господин Юшков сказали, что поскольку я в цепях сидел, будут считать меня пленным и никоторого наказания не назначат. А поскольку я свой срок уже выслужил, то могу выбирать. Хоть в вольнонаемные, хоть в поселенцы…
— А ты что же?
— Не решил пока.
— И в Сан-Франциско боле не хочешь?
— Жить нет. А на берег сходил бы…
— Зачем это?
— Должок одному доброму человеку вернуть надо, — криво усмехнулся матрос. — Нехорошо в заемщиках ходить… Ты бы, господин унтер, замолвил за меня словечко? Богом клянусь, бечь не стану. Дело сделаю и вернусь.
— А много должен-то? У тебя поди и денег нет…
— На это хватит.
Вскоре выяснилось, что рассказывавший о красотах столицы Калифорнии и вольной жизни в ней Говоров нисколько не погрешил против истины. Быстро разросшийся за последнее десятилетие город был весьма разумно устроен. Большие и удобные дома, широкие улицы, хорошо одетые и приветливые люди…
— Чудно, — удивлялся Воронихин. — В парке любого звания человек отдыхать может, и ни одна собака ему слова сказать не имеет права.
— Нравится? — криво усмехнулся Говоров.
— Знамо дело, нравится. У нас нижнему чину в такие места ход заказан. Или вон, бродяга идет. У нас бы его давно в кутузку замели, а тут шалишь, брат! Пока ничего дурного не сделал, полиция трогать не моги…
— Ладно, Лука Иванович и вы, братцы. Спасибо, что проводили, только мне надо к одному знакомцу заскочить. Салуны где, я вам показал, парк тоже, а теперь…
— Годи, — остановил его унтер. — Думаешь, мы не поняли, какого знакомца ты ищешь?
— И какого же?
— Вербовщика твоего, Абрамсона. Так?
— А ежели и так, тогда что?
— Ничего, — процедил сквозь зубы Петер. — За подлость негодяя надо наказать!
— Братцы, вы…
— Веди уж. Малахольный!
Старшим на баркасе в тот день был, как это часто бывало в новом порту, гардемарин де Ливрон. Добравшись до пристани, он велел гребцам ждать возвращающихся из увольнения матросов, а сам решил немного пройтись. Однако стоило ему отойти на пару десятков шагов, как где-то рядом послышалась какая-то возня.