— Ни черта ты не понял. Замшел совсем в своей Америке. Про золото это присказка такая — «proverb» [1]. Хотя после твоих слов теперь непременно надобно будет проверить.

Если честно, то я и до этого разговора не собирался посвящать Стекля в свои планы. Судя по рассказам Шестакова и другим имеющимся у меня сведениям, человек он, конечно, не глупый и предприимчивый, но ненадежный. Можно даже сказать, мутный. Теперь же держать подобного человека на столь важной должности…

— Стася, душа моя, ты не могла бы мне помочь?

— Конечно, — с готовностью отозвалась супруга, частенько выполнявшая роль моего секретаря. — А что делать?

— Написать два письма. Одно с каким-нибудь вздором, по поводу парижских шляпок или перчаток, или о чем там вы, дамы, друг другу пишете. А второе — канцлеру империи его сиятельству князю Александру Михайловичу Горчакову.

— Ты хочешь спрятать одно в другом?

— Да. Что-то не доверяю я здешней дипломатической почте.

С тех пор, как Ванька Шахрин сбежал из ставшей постылой барской усадьбы, жизнь его совершенно переменилась. Одним махом превратившись из беглого сначала в переселенца, а потом в кочегара, он вдруг, может быть впервые в жизни, почувствовал себя человеком. Который сам принимает решения и сам отвечает за свои поступки.

Новая для него работа оказалась хоть и нелегкой, но жутко интересной. Уголек в топку надо было кидать понемногу, чтобы не пережечь ненароком трубы и не забить шлаком колосниковые решетки. Но если сделать все правильно, образовавшийся в здоровенных пышущих жаром коробчатых котлах пар с легкостью заставлял работать паровую машину, а та в свою очередь вращала винты, отчего их пароход весьма резво бежал по волнам. И Шахрину было приятно осознавать, что в этом была и его заслуга.

Одна беда, служившие механиками на «Константине» немцы ни бельмеса не понимали по-русски и объяснялись в лучшем случае жестами. Но Ванька оказался сметливым и быстро учился всему, что от него требовалось, отчего господин старший механик Мюллер почти не ругался.

Помог ему в этом масленщик с чудным именем Петер Люттов. Этот шустрый, остроносый, молодой (одногодок Ивана) рыжеватый голштинец оказался единственным немцем в экипаже «Константина», умевшим хоть как-то говорить по-русски.

То есть он сам про себя так думал, поскольку вырос в деревне, где еще не совсем забыли древнее славянское наречие. На самом деле, познания его поначалу не слишком отличались от тех, что были у Шахрина в немецком. И лишь после того, как в Киле появилась русская военная база, он понемногу нахватался у русских моряков, подрабатывая продажей им всяких необходимых в обиходе мелочей, а также сводничеством. Но случилась какая-то неприятная история, и Петер быстро завербовался на первое попавшееся судно, принадлежавшее по воле судьбы к эскадре великого князя Константина.