— Нет-нет, ты не поняла, я тут ни при чём, он сам умер. И вообще, это мой бывший муж. А туфлю я потеряла, когда после похорон от ментов сбегали…
— Ну, я так и знала, что у тебя не простая история… — она оживляется и ёрзает в предвкушении интересного рассказа.
— У тебя что случилось? — спрашивает она тихо.
Я вздыхаю. Рассказываю как могу коротко. Про Валеру. Про измены. Про суд. Про Рогнеду. Про бензоколонку, которую он мне оставил как в насмешку.
Про явление Рогнеды, про пельмени. Про ухажёра Макаровны. Про ночь на реке. Про сгоревшую лодку, погоню. Про урну, которая теперь лежит неизвестно где.
Катя слушает, время от времени добавляет:
— Ну ни хера себе! Ну ни хера себе?
Когда я заканчиваю, она смотрит на меня с восхищением и говорит:
— Ты сильная.
— Пришлось, — отвечаю я. — Просто у меня выбора не было. А теперь он есть у тебя.
— Какой?
— А пойдёшь ко мне на заправку? — спрашиваю я. — Работа есть. Неблагодарная, тяжёлая, с раннего утра до позднего вечера. Зато крыша над головой и горячее питание.
Смотрит на меня так, будто я ей только что миллион пообещала.
— Ты правда мне работу предлагаешь?
— Правда. Но пообещай, что будешь честна со мной. Мне важно доверять человеку. Мы с тобой уже достаточно лжи пережили. Я новой не выдержу.
Катя задумывается, потом прикладывает руку к груди и кивает:
— Провалиться мне на этом месте, если я тебя обману или подставлю! А как мы выберемся отсюда?
Я моргаю правым глазом, обнимаю и прижимаю к себе. Она тоже обнимает, уткнувшись носом в моё плечо.
— Всё будет хорош�, — говорю я. — Вот увидишь.
Под утро нас отпускают.
Сначала Демида. Потом — нас с Катей.
Полицейский долго возится с ключами, бормочет что-то про безобразное время, падение нравов, вездесущий блат и про то, чтобы «в следующий раз не лезли».
На выходе из участка нас ждёт целая делегация.
Два внедорожника: чёрный Демида и серебристый Степана.
Рогнеда, Света и Макаровна стоят между машинами с серьёзными лицами.
Смотрю на них и сразу понимаю: происходит какая-то новая хрень.
Они не решаются сказать. Переглядываются, отводят глаза, переминаются с ноги на ногу. Даже обычно улыбающийся Демид хмурится.
— Что? — спрашиваю я. — Никто, надеюсь, не умер.
Степан делает шаг вперёд. Понятно. Берёт на себя смелость сообщить о новой катастрофе.
Кашляет.
— Мила, вы только не волнуйтесь…
Ёкарный бабай, когда я слышу эту фразу, сердце само по себе начинает бешено стучать.
— Я уже волнуюсь, — перебиваю я. — Говорите уже…
— Прах Валерия… — он мнётся, подбирает слова, — мы не смогли его найти. Всё камыши облазили. Ничего. Нигде.