— Приехали, — начал вытаскивать из саней «ахтырца» граф. Ноги на всякий случай ему развязывать не стали.

Событие шестьдесят шестое

Так как собственной смерти отсрочить нельзя,

Так как свыше указана смертным стезя,

То и плакать об этом не стоит, друзья

Омар Хайям

Очень плохое место для тайной операции. Не самый центр Москвы, конечно, но рядом он совсем и народу и на транспорте, и пешеходного, полно. Улица вся заполнена санями, даже несколько карет на колёсах есть, одна, которая как раз мимо проезжала, какому-нибудь князю принадлежит, покрашена в красный цвет и местами бархатом оббита, так это снаружи, внутри видимо, вообще парча. Не видно, занавески на окнах. Карета ехала не спеша, и Пётр Христианович запаниковал, когда она рядом с ними остановилась. Оказалась, что тревога ложная, просто колесо в сугроб въехало и забуксовало. Пришлось крикнуть Брехту двух Ивашек и вытолкнуть этот Rolls-Royce современности из сугробика. Не создавать же пробку прямо у ворот «тятьки». И ведь даже не обернулся кучер, спасибо сказать, не говоря уж о седоках, что скрывались за занавесками, там мужской баритон ржал, даже не заметили, что им помогал из сугроба выбраться будущий Главнокомандующий русской армии и «Спаситель Санкт-Петербурга».

— Стучи, — Пётр Христианович дождался, когда роскошная «движимость» чуть отъедет, и вынес на руках из саней младшего сынка «тятеньки». Поставил перед воротами и показал в руке финку.

— Батя! — парень несмело стукнул пару раз в мощные ворота.

— Ещё раз и погромче, — подтолкнул Сёму граф через минуту, так и не дождавшись результата.

— Батя! — не, громче сильно не получилось и на этот раз.

Брехт почему-то ожидал, что сейчас ворота эти дубовые распахнутся настежь, и они туда на санях с бубенцами въедут, ну, хоть и без бубенцов, но въедут. А тут всё, как всегда, пошло не по плану. Отворилась калитка небольшая в этих воротах и в щёлку просунулась лохматая и бородатая голова. Пётр Христианович при словах этого «ахтырца» ряженого «батя» и «тятенька» почему-то представлял себе седого сгорбленного дедушку — божьего одуванчика, Сёма этот всё время просил его не трогать. А там морда эта, не знавшая николи парикмахерской, была почти на одном уровне с мордой графа и седой отнюдь не была, была чёрной как смоль.

— Сёма, — морда начала улыбаться, узрев младшенького, но тут же это дело прекратила. Сёма был в салопе, а не в форме коричневой, без шапки был, замусоренный и рядом страшная бородатая орясина в тулупе лыбилась.

Бац. Это калитка попыталась закрыться, но за секунду до этого Брехт, понимая, что сейчас произойдёт, толкнул в щель сынка. Бац. Это Сёме по ушам прилетело. Прилично так прилетело. Он даже не заверещал, охнул и кулём на порог свалился. Пётр Христианович его перешагнуть не мог с той стороны на дверь давил тятенька. Тогда граф чуть отступил и, что есть силы, врезал ногой по калитке. Батяньку отбросило. Дверь впечаталась в ворота и пошла назад, но опять с головой Сёмы встретилась. Бац. Брехт снова пнул дверь и вломился на этот раз во двор, успел, пока дверь открытой была.