Мысленно я уже попрощался с надеждой на освобождение Серёги.

— Хорошо, — выдохнул я, чувствуя себя так, будто подписываю себе какой-то приговор. — Я постараюсь найти эту пластинку. Но дайте мне время.

— Два дня, — безжалостно произнёс Петров. — Послезавтра пятница. Вот в пятницу я и хочу слушать этот альбом у себя на проигрывателе. Не принесете, пишите другу письма мелким подчерком.

Я молча кивнул, развернулся и вышел.

На улице я остановился, прислонившись лбом к прохладному кирпичу старого дома. Пятьдесят рублей и пластинка Pink Floyd за два дня. Это было безумием.

Но где-то в глубине души, под грузом отчаяния, шевельнулся знакомый азарт. Тот самый, что гнал меня на встречи с информаторами в темные промзоны. Это была новая задача. Сверхсложная. Но я уже ненавидел мысль о том, что этот самодовольный Петров меня победил.

Я выпрямился и быстрым, решительным шагом пошел прочь от этого дома.

Первым делом нужно где-то срочно найти деньги. Пятьдесят рублей. Затем — пластинка. Вот с этим сложнее. Гораздо сложнее.

Хотя, постой…

«The Final Cut» Pink Floyd? Я уже где-то недавно слышал это название. Ну конечно же! Я видел её у Метели. Она хвасталась тогда новинкой, добытой через отца-дипломата. Что, если попробовать купить ее у нее? Или выменять на что-то? Надо попробовать.

К дому на Маяковского, рядом с ЗАГСом я практически бежал. Вот он, престижный дом с высокими потолками, лепниной и бдительным консьержем. Я влетел в подъезд и остановился, пытаясь перевести дух.

— Молодой человек? Вам кого?

— Иван Михайлович… Мне бы Марину… — выпалил я. — Она дома?

Консьерж нахмурился, надел очки. Вид у меня был, что говорится, непрезентабельный: потрёпанная ветровка, взъерошенные волосы, лихорадочный блеск в глазах не внушали доверия, но, кажется, он меня узнал.

— Нет её. Никого нет дома. Мариночка ушла. Где-то часа два назад.

Ушла…

Отчаяние начинало подступать к горлу. Где ещё её искать?

И тут меня осенило. Заброшенный парк на окраине Пролетарской улицы. То самое место, где собирались все городские неформалы, хиппи, меломаны.

Я почти бежал через весь город. Вечерело.

Заброшенный парк на Пролетарской жил своей, отдельной от всего советского города, жизнью. В воздухе отчетливо пахло дымом костра и сладковатым ароматом дешёвого портвейна.

У самого костра, на разбитой скамейке и просто на брошенных на землю кусках рубероида, сидело человек десять. Парень с длинными волосами и в очках, похожий на Джона Леннона, негромко перебирая аккорды на старой гитаре «Урал», пытался петь что-то на ломаном английском, подражая голосу Клэптона: