Короче, про шоколадное мороженое.
— Ребята, добрый вечер! — Светлана подошла к скамейке.
— Привет!
Дальше комиссарша долго не разговаривала. Просто принюхалась и ткнула пальцем в парней:
— Ты! Ты! И ты!
— А можно и я?
— Нет! От тебя вином пахнет, — отрезала девчонка. — Вот трезвым придешь — обязательно. Так! А вы все за мной.
— Куда-а?
— Там увидите! Ну, чего встали-то?
Ушли. Я присел на скамейку, поговорить с оставшимися… Похвалил местный ансамбль, праздник… Так и познакомились. Они меня, кстати, тоже вспомнили.
— А! Так это ты тогда фоткал?
— Говорю же, корреспондент.
— А-а! Еще в газете-то…
Ну, вот она слава! Было приятно.
Пупо в магнитофоне сменился на «Бони М»:
«Багама! Багама мама…»
Кое-кто из парней уже начал танцевать. Из школы подтянулись девчонки. Одна пригласила меня. Симпатичная такая шатеночка. Да все они здесь симпатичные…
«Какой прекрасный ливень, летний ливень…» — запел с кассеты Владимир Кузьмин.
Вскоре вернулись и те трое парней, которых затащили на поэтический вечер. Один, постарше, выглядел несколько смущенно, зато двое других восхищались наперебой!
— А Серый им там стихи читал! Этого… Есенина! Скажи, Серый?
— Серый, че, правда, что ли?
— Ну-у, читал и что? — нарочито грубовато отозвался парень. — Только это не стихи, а песня. У меня на магнитофоне есть. Ну, эта, «Я московский озорной гуляка». Да знаете же!
— А-а! Команда «Альфа»!
— Вот именно.
К курившим на скамейке парням вдруг подбежал какой-то пацаненок. Что-то сказал… И тут же смылся!
Подростки нервно переглянулись…
— Сюда Гога идет! — протянул кто-то. — Гога недавно из тюрьмы вышел…
Глава 12
«Гога, он же Гоша, он же Гора, он же Жора…»
Нет, этот был немного другого типажа. Лицо худое, глаза с прищуром, цепкие, хитрые, зубы желтые, редкие, с щербинкой. Куртка выцветшая, плечи узкие, руки в карманах. Походка пружинистая.
Шел Гога не спеша, немного подволакивал левую ногу. Шел, а сам зыркал глазами, акцентируя каждую деталь. Кто где сидит, сколько всего людей, что с них можно взять?
Знал я таких «супчиков». Не матерые уголовники, а мелкая сошка, однажды попавшая в тюрьму на полгодика за какой-то пустяк и теперь гордившаяся этим так, словно за плечами годы отсидки в одиночке.
Стихли разговоры. Все сразу же напряглись. Даже громкая песня Кузьмина из «Романтика» будто стала тише, уступив место нарастающему напряжению.
И только мне было весело смотреть на этот карнавал.
— Ну что, салаги, веселитесь? — сказал Гога хрипловато, будто после долгой простуды.
Ребята молчали. Гога остановился, оглядел каждого с явным вызовом, проверяя, кто дёрнется, кто стерпит. Потом вытащил из-за уха папироску, щёлкнул зажигалкой, затянулся.