И первое, что всплыло из черной бездны, было одно-единственное слово, от которого застывала кровь.

'Чернобыль.

26 апреля 1986 года. Взрыв на четвертом энергоблоке. Тихий, мирный город Припять. Первые героические и обреченные пожарные, не знающие, что тушат не обычный пожар, а самый страшный в мире реактор. Облако радиации, поползшее на Европу. Тысячи переселенных, брошенные дома, земли, отравленные на столетия вперед. Ложь и замалчивание властей, стоившее здоровья и доверия миллионов. И тихий, невидимый ужас, который придет потом — рак, лейкемия, мутации…'

Картина была настолько яркой и жуткой, что у меня перехватило дыхание. Это был не просто несчастный случай. Это был крах. Крах веры в безопасность, в могущество технологий, в слово «мирный атом». Одна из ран, из которых истек кровью Советский Союз. Сейчас октябрь 1983 года. До точки невозврата два с половиной года.

Но это лишь одно событие. А были и другие. Гибель «Адмирала Нахимова», землетрясение в Спитаке, затянувшаяся на десятилетие война в Афганистане…

Мозг лихорадочно работал, выуживая даты, названия, цифры. Я чувствовал себя предсказателем еще не случившихся катастроф. И понимал, что у меня мало шансов это предотвратить. От отчаяния даже руки затряслись. Сколько всего ужасного должно произойти. И только я об этом знаю. Господи, какая же это ответственность!

Так, спокойно! Не паниковать! Паникой тут делу не поможешь. Прежде всего нужно составить что-то вроде списка. К каждому пункту составить что-то вроде плана, как предотвратить.

И тут же задумался. А что я могу? Как избежать, скажем, того же Чернобыля?

«Так… Чернобыль… — я открыл глаза и уставился в стену, не видя ее. — Его можно было избежать. Тот злополучный эксперимент… Нарушение регламента… Конструктивные недостатки реактора… О них же знали!»

Как это остановить? Не дать им провести тот роковой эксперимент? Предупредить кого-то? Но кого? Написать анонимное письмо? Мне, простому провинциальному журналисту, не поверят. Поднимут на смех. Сошлются на государственную тайну.

Нужен другой подход. Нужны доказательства. Нужен… доступ.

Я думал обо всем этом почти до самого утра, и только в пять утра меня срубил сон.

* * *

Подъем был тяжелым. Свинцовая голова и ватные ноги. Ух, надо было лечь все-таки пораньше! Сейчас бы кофейку, да покрепче… но дома только ненавистный цикорий.

В редакцию я явился с таким видом, будто всю ночь разгружал вагоны. Николай Семенович, свежий и подтянутый, смерил меня оценивающим взглядом из-под густых бровей.

— Воронцов, вы на похоронах были? Или просто праздновали что-то, о чем редакция не в курсе?