— Но я не могу выйти на Политбюро с пустыми руками. Если я скажу «давайте строить», Сталин спросит: «Кем?». Если я скажу «силами Наркомтяжпрома» — я совру. А если скажу «пусть строит НКВД» без подготовки — Ягода может встать в позу, сказать, что у него нет ресурсов, нет конвоя, нет вагонов. И проект завернут.
Орджоникидзе посмотрел на меня требовательно.
— Ты эту кашу заварил, Леня, тебе и карты в руки. Ты сейчас в фаворе, ты вхож к «соседям». Съезди к Ягоде. Переговори. Неофициально.
— О чем?
— О людях. Спросил прямо: если Политбюро поручит НКВД стройку в Норильске, он потянет? Найдет он мне двадцать-тридцать тысяч рабочих рук? Если он даст предварительное добро — тогда мы с тобой выходим наверх и пробиваем решение.
— Понял, — кивнул я. — Разведка боем.
Мы вышли из кабинета. Устинов молчал, прижимая к груди папку. Он был бледен. Дмитрий Федорович был молодым коммунистом, и цинизм ситуации, когда нарком промышленности расписывался в бессилии без помощи лагерей, дался ему нелегко.
— Найди мне телефон приемной Ягоды, — попросил я, когда мы спустились в вестибюль.
Секретарь наркома внутренних дел ответил мгновенно, словно ждал этого звонка.
— Товарищ Брежнев? — голос в трубке был вежливым до приторности.
— Мне нужна встреча с Генрихом Григорьевичем. Срочно.
После короткой паузы секретарить все также любезно сообщил:
— Завтра утром, в девять ноль-ноль. Приезжайте на Лубянку. Пропуск будет заказан. У Генриха Григорьевича тоже есть к вам… разговор.
Глава 14
На следующий день, как и было запланировано, я отправился на Лубянку.
Несмотря на ранний час, июльский зной уже плавил асфальт Москвы. Впрочем, здесь, в тенях массивной громады дома номер два по Большой Лубянке, царила зябкая прохлада. Это здание давило. Даже я, человек двадцать первого века, знающий, что империя всесильного ведомства рухнет, ощущал дрожь при виде этих дверей и коридоров. Для моих современников это был просто адрес. Для людей тридцать четвертого года это место значило много больше. Иногда — разницу между жизнью и смертью.
Приемная Наркома внутренних дел встретила стерильной, почти больничной чистотой и ватной тишиной, сквозь которую пробивался отдаленный стрекот пишущих машинок.
— Товарищ Брежнев? — дежурный секретарь, бросив на меня беглый взгляд, даже не сверился со списком — возможно, ему позвонили снизу, где я, как положено, предъявлял документы на входе. — Ожидайте. Генрих Григорьевич сейчас вас примет.
Опустившись на жесткий стул, бросил взгляд на часы. Девять ноль-ноль. Назначено точно. Пять минут. Десять. Ну, начинается! Классика аппаратной игры: «замаринуй посетителя». Маленькая демонстрация того, чье время дороже.