Эйнштейн перевел взгляд со мной на Коненкову. В глазах читалась сложная ситуация: его требовательность к этой женщине, страх перед нацизмом и нежелание марать руки в шпионских играх. Но логика ученого и страх гуманиста перевесили.
Эйнштейн вздохнул. Плечи его опустились.
— Хорошо, мистер Брежнев. Я не собираюсь делать бомбу. Но я не буду спокойно смотреть, как это делают другие. И если я увижу, что тень становится слишком густой… я напишу Марго. Обещаю. Никто не должен получить абсолютную силу в одиночку.
— Отлично. Это все, о чем я прошу.
— И запомните, молодой человек, — вдруг сказал он, глядя мне прямо в душу своим пронзительным взглядом. — Истина не имеет флага. У электрона нет партийного билета. Если мы, ученые, не сохраним солидарность умов поверх границ, политики нас уничтожат поодиночке.
— Солидарность умов, — повторил я. — Я запомню. Да, и вот еще что: обратите внимание американской общественности на прибор под названием «педоскоп». Это рентгеновский аппарат, применяемый для просвечивания стопы при примерке обуви. Крайне опасная вещь! Злоупотребление рентгеновским излучением влечет серьезное, неизлечимое заболевание. Саркома! Советские ученые установили это достоверно!
— Вот как? — изумился Эйнштейн. — Это новость для меня… Непременно инициирую нужные исследования!
В этот момент к нам направился распорядитель вечера. Маргарита мгновенно сменила маску, снова став светской львицей.
— Нам пора, Леонид Ильич. Альберт сейчас будет играть Моцарта.
Я поклонился и растворился в толпе. Дело было сделано. Однажды авторитет Эйнштейна позволит нам влиять на физиков, задействованных в ядерном проекте, чтобы они поделились с нами самыми важными сведениями.
И это здорово нам поможет.
Глава 8
Теплоход «Сибирь» входил в ленинградский порт медленно, словно нехотя возвращаясь из «свободного плавания» в родную гавань. Июльское солнце заливало палубу, чайки орали так, будто делили рынок, а ветер с залива пах не угольной гарью и жареным мясом, как в Чикаго, а мокрым гранитом, водорослями, соленым ветром и немного — мазутом. Запах дома…
Опершись на леер, я скользил взглядом по приближающемуся лесу портовых кранов. За спиной остались два месяца бешеной гонки: океан, Америка, переговоры до хрипоты, интриги, «Лейки», вокзалы… Сейчас, глядя на шпиль Петропавловки, пронзающий бледное северное небо, удалось, наконец, почувствовать странную смесь облегчения и тревоги. Там, за кормой, остались блеск и нищета капитализма с их прямолинейной логикой: есть деньги — ты король, нет — спишь в парке, укрывшись газетой. Здесь же правила игры были иными, и ставки в них — куда выше долларов.