Я стоял рядом с ним, улыбался, кивал, а сам чувствовал себя так, будто на моих глазах человек, которого я мог бы спасти, медленно идет к краю пропасти, а я не могу ни крикнуть, ни протянуть ему руку. Любое неосторожное движение — и я полечу в эту пропасть вместе с ним.

* * *

Дни съезда текли в строгом, ритуальном порядке. Утром и днем — официальные заседания, наполненные громом аплодисментов и бесконечными славословиями. С отчетными докладами выступили Сталин, Молотов, Каганович. Они рисовали величественную картину превращения лапотной России в могучую индустриальную державу. Говорили о сотнях новых заводов-гигантов, о победе колхозного строя, об окончательном разгроме всех врагов и оппортунистов. Каждая цифра, каждый тезис встречался бурной, заранее срежиссированной овацией. Делегаты вскакивали с мест, скандируя «Слава великому Сталину!», и я, вместе со всеми, тоже поднимался и хлопал, чувствуя себя участником грандиозного, но абсолютно фальшивого спектакля.

Особенно тяжелое впечатление производили выступления «раскаявшихся» вождей вчерашних оппозиций. Один за другим на трибуну поднимались Бухарин, Зиновьев, Каменев, Рыков — люди, чьи имена когда-то гремели наравне с ленинским. И они, глядя в зал пустыми глазами, произносили ритуальные слова унизительного самобичевания. Они каялись в своих «ошибках», «уклонах», клеймили собственное прошлое, вовсю превозносили гениальность и прозорливость Сталина, единственного верного ученика Ленина. Не знаю, какое впечатление производили они на делегатов, а я не верил ни единому слову. Это был политический театр, призванный продемонстрировать полное и безоговорочное подчинение «вождей» всех рангов воле одного человека.

Но когда заканчивались официальные заседания и партийная масса растекалась по кулуарам, по коридорам гостиниц «Националь» и «Метрополь», начиналась другая, невидимая жизнь. Фасад показного единства трескался, и в щели пробивался ледяной сквозняк затаенного, глухого недовольства.

Вполголоса, оглядываясь, делегаты обсуждали реальное, а не газетное положение дел в деревне, вспоминали о «перегибах» и жестокостях коллективизации, с горькой иронией передавали друг другу очередные примеры непомерного восхваления Сталина. Газетой «Правда» уже года три как заведовал Мехлис, и панегирики главного партийного органа в адрес Вождя уже приобретали характер натурального культа. В этих разговорах глухая тоска по старым, более демократичным партийным временам отчетливо перемежалась с вспышками открытого протеста.

Особенно запомнился один вечер, в прокуренном холле гостиницы «Националь». Я стоял в стороне, разговаривая с кем-то из аппарата, но невольно услышал обрывки разговора из кружка делегатов, собравшихся у окна. Это были хозяйственники, секретари из промышленных областей, люди земли.