— Что-то случилось, Петр Богданович? — спросил я тихо.

— Случилось, — он понизил голос, хотя вокруг гудела толпа. — Ко мне подходили, Леонид. Осторожно, с намеками. Из «стариков».

Я понял, о ком он.

— Что хотели?

— Говорили, что Сталин «забронзовел». Вся власть в одних руках. Что коллективизация проведена с чудовищной жестокостью, деревня на грани. Что нужен «свежая струя», нужно «вернуться к ленинским нормам». Осторожно так, издалека, намекали на Кирова. Что он мягче, ближе к людям, что его любят в партии…

Он замолчал, глядя на меня в упор.

— Зондировали, в общем, и смотрели мою реакцию. Я сделал вид, что ничего не понял, сослался на дела. И вот теперь не знаю что и думать. Леня, это же смертельно опасно. Куда они лезут?

Я слушал, и у меня холодело внутри. Я-то думал, что недовольство — это просто кухонные разговоры, тихий ропот. А оно, оказывается, уже обретало контуры настоящего, пусть и робкого, заговора. «Заговор секретарей обкомов», о котором я читал когда-то в учебниках истории, разворачивался прямо здесь, на моих глазах.

— Они что, всерьез верят, что могут его сместить? — спросил я, все еще не веря в реальность происходящего. Я-то думал, что Сталин сидит в своем кресле крепче, чем эти гранитные колонны.

— Верят, — мрачно кивнул Мельников. — Думают, что если на голосовании в ЦК против него дружно проголосует большинство, он подчинится воле партии. Наивные… — Он помолчал. — Я потому и беспокоюсь, Леонид. На кого ставить? Эти ведь, если проиграют, потянут за собой всех, кто хоть слово сказал, хоть косо посмотрел. А если выиграют…

— Они не выиграют, — отрезал я с абсолютной уверенностью. — Сталин — это не тот человек, который подчиняется голосованию. Он сам — партия. Держись от них как можно дальше, Петр. На километр. Любой контакт, любой разговор может стоить тебе головы. И мне тоже!

Он кивнул, и в его глазах я увидел холодную решимость человека, сделавшего окончательный выбор. Мы оба понимали, что этот съезд — не только триумф победителей, но и последняя развилка. И те, кто сейчас сворачивал не на ту дорогу, были обречены докатить по ней до Колымы.

Мы расстались, а я еще долго думал о случившемся. Такие разговоры в кулуарах съезда меня, признаться, ошеломили. Вот уж не думал, что у Сталина настолько шаткие позиции! До этого я всегда считал, что с 30–31 года Сталин был практически полным хозяином партии. Ан нет: оппозиция ему существовала, и пыталась организоваться. А ведь Сталин предпринял немало для того, чтобы добиться лояльности партийных функционеров! Не так давно — года два назад — отменили «партмаксимум» — ограничения зарплаты партийцев. Никто из них не мог получать зарплату более чем в 300 рублей, но не более чем 150% от средней зарплаты в учреждении или отрасли. Плюс спецраспределители. Но партийцы все равно недовольны. И их можно было понять.