— Еще нет, — ответил Андрей. — Но, думаю, у меня есть несколько дней на раздумья.

— Что ж, думайте, пока есть время, и готовьтесь. Через три дня все уезжаем в Тамбов. Я договорюсь с властями, чтобы мой личный дирижабль разрешили приземлить рядом с усадьбой.

— Я поддержу вашу просьбу, — кивнул жандарм, — необходимо исключить возможность нападения по дороге в Симферополь.

* * *

Братья Кутайсовы сидели в гостиной. На столе остывал чай, черствела сдоба, но им было не до того.

— Вот же идиот! — с душой высказался старший. — Лучше бы убился, дешевле бы семье обошлось.

— Как отцу говорить? — вздохнул средний. — Только-только начал помалу оживать, и тут на тебе! Он после таких новостей может и вовсе преставиться.

Старший скривился:

— Не о том думаешь. Отцу в любом случае немного оставалось. Сам ведь с доктором говорил, диагнозы выслушивал. Нам нужно до завтрашнего утра принять решение. Либо мы втихую заплатим Тенишеву отступного и отправим дурачка туда, где ему место, либо делу дадут ход, и законопатят младшенького куда Макар телят не гонял.

— Родного брата в желтый дом! — ахнул средний. — Позор-то какой!

Старший грохнул кулаком по столу:

— А преступник, каторжник в роду — разве не позор? Ещё и суд будет, писаки прознают, по всей России разнесут. После такого можно смело с протянутой рукой идти, никто наш гелий покупать не станет. Вот и выходит, что выбирать надо из двух зол. Что так, что эдак, а младшенький жизнь свою погубил. С его характером с каторги он навряд ли вернётся, а из дурки его лет через пять, много десять, выпустят. Зато, глядишь, посмирней станет, на людей кидаться прекратит.

Он помедлил и добавил уже спокойно:

— Доктора справку напишут, признают Витеньку недееспособным. Тогда и завещание силы иметь не будет, и дело семейное уцелеет.

Средний глянул на старшего:

— Оно, конечно, так, да только всё одно сердце не на месте.

Старший взгляда не отвёл. Проревел-простонал:

— Не гляди на меня так с укором-то, не гляди!

Он сгрёб рубаху на груди в горсть:

— Веришь, нет, самому тошно, маятно, прямо с души воротит. Какой бы ни был, а всё-таки брат.

Старший прекратил терзать рубаху и позвал горничную:

Ефросинья Кондратьевна! Уберите чай, не лезет он сейчас.

Дородная служанка понимающе покивала головой.

— Вы лучше водочки принесите, и закуски к ней. А на утро, пожалуй, рассолу приготовьте.

* * *

Когда все принялись расходиться, Варя задержалась в кабинете отца.

— Что тебе? — взглянул он на неё.

Сейчас, когда держать лицо не было надобности, князь оказался таким усталым, что Варе даже стало стыдно, что она собирается повесить на него ещё одну проблему. Она помедлила было, почти собравшись отказаться от своей затеи, но отец её поторопил: