Режим был жёсткий, но терпимый. Подъём в шесть утра. Потом физподготовка. Завтрак в огромной столовой. После — построение. На построении нам являлся сам Цезарь.

Невзрачный мужичонка, которого я бы в толпе не запомнил и через минуту. Он почему-то скрывал не только уровень, но и системное имя. Речь — каждый раз одна и та же, с незначительными вариациями. Заканчивалась она всегда одинаково: вручением гладиусов.

Гладиус — тот самый странный меч, который я видел у легионеров. Вручение гладиуса означало окончательное принятие в легион. Пока у тебя его нет — ты рекрут. Получил — всё, легионер. Меч вручал лично Цезарь. Подавалось это как величайшая честь и едва ли не самый счастливый день в жизни человека.

После — парад. Весь легион проходил торжественным маршем перед Цезарем, а тот с явным удовольствием приветствовал свои войска.

А потом начинались будни.

В основном мы маршировали на плацу. Долго я пытался понять смысл этого действа. Осторожно расспрашивал. Зачем? Мне искренне было интересно, каким образом умение маршировать повышает боевую готовность легионера?

Мой звероподобный декан глупо ухмыльнулся и философски выдал:

— Чем бы солдат ни занимался, лишь бы он заколебался.

Меня это объяснение не устроило. По мне — можно было придумать куда более рациональные способы «заколебать» человека. Например, заставить копать огороды. Единственное объяснение, которое пришло мне в голову: маршировка — самый простой и надёжный способ превратить человека в тупую, ни о чём не задумывающуюся машину, исполняющую приказы.

И, что самое неприятное, это работало. Многие из моих, так сказать, собратьев по легиону всерьёз мечтали получить гладиус. В подразделении были популярны разговоры о том, как мы пойдём завоёвывать соседние стабы, как их охрана обосрётся, увидев наши стройные колонны бронетехники, и как потом будет хорошо — потому что нам разрешат грабить и веселиться с местными девушками.

Самое забавное: к бронетехнике нас не подпускали даже близко. Ладно бронетехника — нас даже к автоматам не допускали. Иногда мне казалось, что великий Цезарь и правда собирается побеждать врагов исключительно нашим бравым видом.

Ну то есть его великие мысли примерно совпадали с мыслями моего соседа по койке, Супчика. Дескать, дружина стаба нас увидит — и сразу разбежится, а местные барышни с радостью отдадутся славным победителям.

Во время таких разговоров я обычно помалкивал и с тоской оглядывался по сторонам, выискивая шанс сбежать из этого дурдома.

Ладно Цезарь. Но вот что думал Тихий — я понять не мог. Неужели он не видел, что сам превратился в того самого мура, о которых рассказывал с такой ненавистью?