Тая резко вскинула голову.

— След может болеть?

Вельм замолчал.

Я посмотрела на детей внимательнее.

Тима иногда прятал запястье и говорил, что не больно. Тая слишком резко реагировала, когда я касалась края её воротника. Мир всегда закрывал шею, даже у тёплой печи, словно метка была не просто знаком, а чем-то, что ныло, тянуло, напоминало о себе.

— Болит? — спросила я тихо.

Тая сразу скрестила руки на груди.

— Нет.

Мир промолчал.

Тима посмотрел на них, потом на меня.

— Иногда горячо. Когда ругают.

Тая резко повернулась к нему.

— Тима!

— Что? Она спросила.

Мир тихо сказал:

— У меня тоже.

Я поднялась медленно. Внутри всё стало очень ровным. Так бывает, когда злость уже не бьётся огнём, а превращается в сталь.

— Савер.

Старейшина посмотрел на меня.

— Почему я узнаю это здесь? Почему дети, которые жили в приюте стаи, не знали, что их метка — не позор? Почему Рейнар не знал?

Имя альфы прозвучало в пекарне тяжело. Люди переглянулись. Кто-то опустил глаза. Ответ был нужен не только мне.

Савер долго молчал.

— Потому что после смерти Агнии старые записи забрали в архив Совета, — сказал он наконец. — Борн настоял, что Дома тёплого круга устарели. Что они делают слабость видимой, а стае нужна сила. Тогда многие согласились. Я тоже.

Последние два слова он произнёс тише.

— Вы тоже? — переспросила Тая.

Не зло. Почти с любопытством, от которого было ещё больнее.

Савер выдержал её взгляд.

— Да.

— И теперь пришли сказать, что передумали?

— Нет. Пришёл сказать, что был трусом.

На этот раз в пекарне никто не охнул. Слова были слишком тяжёлые, чтобы на них реагировать шумно.

Савер положил ладонь на край стола.

— Борн был молодым тогда, но уже жёстким. Он говорил: если признать метки долгом стаи, придётся отвечать за прошлые решения, за изгнанных, за детей, которых не приняли, за семьи, которых отодвинули. Легче было назвать метку порчей рода, слабостью крови, знаком непригодности. Легче было создать приют, где таких детей держали отдельно. Легче было закрыть дом, который каждый день напоминал, что мы неправы.

— А Агния? — спросила я.

Савер закрыл глаза на мгновение.

— Агния не хотела отдавать детей.

Тая сжала кулаки.

— Что с ней сделали?

— Формально — ничего. Её лишили права печь для общего стола. Людям запретили брать хлеб из этого дома. Поставили знак запрета. Несколько месяцев она держалась. Потом дети перестали приходить — их начали забирать раньше, чем они успевали найти дорогу. Дом погас. Агния ушла.

— Куда? — спросил Мир.

— В лес за южной дорогой. Искать ребёнка, которого не успела защитить. Больше её не видели.