Печь резко треснула.

Не уютно, не мягко — с болью.

Серебряные линии на стене вспыхнули так ярко, что все невольно обернулись. Узор у очага изменился. Между колосьями и раскрытыми ладонями проступила тонкая женская фигура с косой, почти скрытая в изгибе круга. Не лицо, не портрет. Только память, вплетённая в камень.

Тима прошептал:

— Она ушла одна?

Никто не ответил.

Я смотрела на фигуру и чувствовала, как внутри поднимается странное родство с женщиной, которую я никогда не знала. Агния. Молчаливая хозяйка пекарни. Та, что грела детей, пока ей не запретили быть нужной. Та, чей дом сделали пустым, потому что он слишком хорошо помнил чужой холод.

— Нет, — сказала я.

Савер посмотрел на меня.

Я сама не сразу поняла, что ответила вслух.

— Она ушла не одна, — повторила я. — Если дом до сих пор помнит её, значит, что-то от неё осталось здесь.

Печь снова отозвалась. На этот раз тише.

Я подошла к очагу. Серебряные узоры на стене дрожали, как лунный свет на воде. Книга из погреба лежала на столе, раскрытая на странице о хлебе против страха. Я перевернула несколько листов, осторожно, чтобы не порвать старую бумагу.

Рецепты.

Клятвы.

Имена.

“Мирон, сын Лады, принят у очага в зимнюю ночь”.

“Таяна, дочь без рода, согрета и названа в круге”.

Я замерла.

Тая подошла ближе.

— Что?

Я провела пальцем по имени.

— Таяна.

— У меня не такое имя.

— Похоже.

— Таких имён много, — сказала она быстро, но голос дрогнул.

Я перелистнула дальше.

“Тим, малый волчонок с горячим следом на правой руке. Не отдавать в холодный дом. Помнит яблоки”.

У меня перехватило дыхание.

Тима встал на цыпочки.

— Там про меня?

— Нет, — сказал Савер, но сам уже смотрел на книгу так, будто пол уходил у него из-под ног. — Не может быть. Этим записям десятки лет.

Мир подошёл к столу последним. Его лицо было очень бледным.

Я перевернула ещё страницу.

“Мир, найденный у порога. Боится просить хлеб. Не запирать”.

В пекарне не осталось ни одного звука.

Даже огонь будто перестал двигаться.

Я смотрела на строки и не могла понять, что вижу. Почерк был старый, чернила выцвели, страница пожелтела по краям. Это не могло быть написано вчера. Не могло быть написано после того, как Мир пришёл к моей двери. Не могло. И всё же слова лежали перед нами так ясно, будто Агния сидела здесь этой ночью, смотрела на ребёнка у печи и записывала то, что я сама ещё не успела понять.

Мир отступил на шаг.

— Это не я.

— Мир…

— Не я. Я не был тогда.

Тая схватила его за рукав.

— Стой.

Он смотрел на книгу с ужасом.

— Откуда она знает?

Я закрыла книгу не сразу. Рука не слушалась.

Савер подошёл ближе, но держался осторожно, будто боялся спугнуть не детей, а сам дом.