— Это не имена ваших тел, — сказал он тихо. — Возможно, это имена следов. Дом узнаёт не годы. Он узнаёт боль, которая повторяется.

— То есть мы не первые? — спросила Тая.

— Нет.

— И до нас были такие же?

— Были дети с такими же страхами. С такими же метками. С такими же долгами стаи перед ними.

Она долго молчала. Потом вдруг ударила ладонью по столу.

— Тогда почему всё повторилось?

Никто не ответил быстро. И правильно. На такой вопрос нельзя отвечать красиво.

— Потому что взрослым было удобно забыть, — сказала я.

Тая посмотрела на меня. В её глазах стояли слёзы, но она больше не прятала их сразу.

— А детям?

— Детям никто не спросил, удобно ли им.

Тима подошёл ко мне и сунул ладонь в мою руку. Правую. Ту, где под рукавом была метка. Его пальцы были тёплые, липкие от яблока, живые.

— Я не хочу быть повтором, — сказал он.

Я сжала его руку.

— Ты не повтор. Ты Тима.

Он подумал.

— Который любит яблоки?

— Очень любит яблоки.

— И хлебец с ладошкой?

— И хлебец с ладошкой.

Он кивнул, будто это важнее всех старых записей.

Мир всё ещё стоял у печи. Я видела, как ему трудно оставаться. Его тело уже выбрало старый путь — уйти раньше, чем дом станет слишком страшным. Но ноги не двигались. Может, потому что Тая держала его за рукав. Может, потому что круг у печи светился вокруг его ступней мягко, как тёплая вода.

— Мир, — сказала я.

Он не поднял глаз.

— Я не буду запирать тебя.

Он вздрогнул.

— Но и не позволю этой книге говорить за тебя. Слышишь? Старые строки могут помнить боль. Но то, кем ты станешь здесь, мы будем писать сами.

Он медленно посмотрел на меня.

— А если я всё равно захочу уйти?

— Тогда скажешь мне. Не убежишь молча. Скажешь. И мы подумаем, куда ты идёшь и зачем.

— А если ночью?

— Разбудишь.

— Вы будете ругаться.

— Буду. Потому что ночью холодно, и я испугаюсь. Но дверь не запру.

Его губы дрогнули. Не улыбка, ещё нет. Скорее маленькая трещина в привычке не верить.

— Ладно, — сказал он.

Для Мира это было почти клятвой.

Савер всё это время молчал. Потом вдруг снял передник и аккуратно сложил его на стол.

— Мне нужно идти к Рейнару.

Я повернулась к нему.

— Сейчас?

— Сейчас. Пока Борн не успел первым рассказать альфе свою версию.

При имени Борна люди снова заволновались. Хромой плотник пробормотал, что после сегодняшнего старейшина точно не промолчит. Мара прижала к себе дочь. Гарт нахмурился и посмотрел на дверь, где чёрная метка уже потрескалась, но всё ещё держалась.

— Рейнар знает достаточно, чтобы прийти самому, — сказала я.

— Он знает обрывки, — ответил Савер. — Архив Совета был закрыт не только от тебя. Многое закрывали и от альф.