Тишина давила. Нужно было что-то сказать. Что угодно, лишь бы не слышать, как бешено колотится моё сердце — потому что он наверняка его чувствовал.

— Ваше величество, — начала я тихо. Осторожно. Как ступают по тонкому льду.

— Рейнар, — поправил он. Коротко. Без объяснений. Будто его имя на моих губах — это приказ, которым я не смею пренебречь.

— Рейнар, — повторила я, и это имя обожгло губы, стекло в горло, разлилось где-то в груди горячей, запретной волной. — Я хочу спросить?

Он ничего не ответил, но я почувствовала, как чуть изменился его ритм дыхания. Внимание.

— Это не очень деликатный вопрос. И ты можешь не отвечать. Но твои… — я сглотнула, чувствуя, как пересохло в горле. — Твои шрамы. На руках. На лице. На шее. Откуда они?

Он молчал так долго, что я пожалела о вопросе. Сосны вокруг будто придвинулись ближе. Конь шагал ровно, мерно, и каждая секунда этой тишины вкручивала меня в землю. Я уже решила, что переступила черту. Что сейчас он осадит коня, высадит меня посреди леса и уедет, оставив сгорать от стыда.

Но он сказал:

— В бою.

Голос низкий, тихий. Почему-то интимный. Будто мы не в седле посреди чужого королевства, а в спальне при закрытых дверях, и он рассказывает мне секрет, который никто не должен слышать.

Он наклонился к моему уху. Губы почти касались кожи. И шепотом — таким тёплым, таким опасным — добавил:

— Север не дарит ничего просто так, Элеонор. Ни землю. Ни трон. Ни жизнь. Каждый шрам — плата за то, что я ещё дышу.

Его голос прокатился по мне, как раскат грома. Я почувствовала, как волосы на затылке встают дыбом, а между лопатками распускается странный, тягучий жар.

Он немного приостановил коня. Тот пошёл медленнее — почти шагом. Лес вокруг стал гуще, тени длиннее, и где-то далеко крикнула птица.

Он взял поводья в одну руку. А другую… другую медленно, дразняще, провёл по моей талии. Не вверх. Не вниз. Просто по кругу, от бедра до рёбер, от рёбер до бедра. И это движение было таким долгим, таким осознанным, что у меня перехватило дыхание.

Я опустила глаза туда, где его пальцы лежали на моём боку. Там, под платьем, под кожей, под слоями приличий — всё горело. Низ живота отозвался глухой, тянущей болью.

— Тебя пугает моё уродство? — спросил он. Почти рассмеялся. Низко. Глухо. Гортанно, как рык, переродившийся в смех. И от этого звука сердце ухнуло куда-то в пятки.

— Нет, — выдохнула я. И это была правда. Самая чистая правда, которую я когда-либо произносила.

Они не были уродством. Шрамы на его лице, на жёсткой линии челюсти, на шее, где билась тугая жила — они делали его… настоящим. Осязаемым. Не ледяной статуей короля с портретов, а мужчиной из плоти и крови. Из боли.