— Нет, — повторила я твёрже.

Он замер.

Рука на моей талии остановилась. Даже конь будто затаил дыхание.

— Посмотри на меня, — приказал он.

Я повернула голову — насколько могла в этом неудобном, тесном пространстве между нами. И встретила его глаза.

Он грубо взял мою руку. Не спросил. Не посмотрел, готова ли я. Просто схватил — и прижал к своей щеке.

Я вздрогнула.

Его пальцы накрыли мои, и он провёл моей рукой по лицу. Медленно. По скуле — там, где кожа была неровной. По шраму, который рассекал бровь и уходил к виску. По челюсти — жёсткой, колючей от вечерней щетины.

Я почувствовала их под пальцами. Шрамы. Ткань, которая зажила неправильно, буграми, рубцами. Тёплые, живые, пульсирующие.

Он смотрел на меня. Его глаза были чёрными. Чёрными, как бездна, как та самая ночь, в которой родился сам дьявол. И в этом взгляде я увидела боль. Глубокую. Старую. Ту, которую не залечивают бальзамы и не заклушают зелья.

Он не сказал ни слова. Молча опустил мою руку на шею. И снова провёл. Там были шрамы — длинные, тяжёлые, такие, от которых у меня перехватило дыхание. Кто-то пытался его перерезать. Не раз. Не два.

А потом он дёрнул за ворот рубахи. Пуговицы не выдержали — одна, вторая — полетели в траву. И опустил мою руку себе на грудь.

Я вскрикнула. Не от страха. От того, что увидела.

Грудь мужчины была покрыта шрамами. Глубокими. Безобразными. Такими, от которых у нормального человека кровь стынет в жилах. Рваные раны, следы от зубов — человеческих? звериных? — какие-то странные, необъяснимые рубцы. Они пересекались, наслаивались друг на друга, будто кто-то годами кромсал эту плоть, а она каждый раз срасталась заново, только чтобы получить новый удар.

Он водил моей рукой по этим шрамам. Методично. Безжалостно. И смотрел на меня.

Я дёрнула руку.

От отвращения. От испуга. От того, что это слишком. Слишком много. Слишком честно. Слишком. Мои пальцы сжались, попытались вырваться — и он это почувствовал.

Увидел мою неприязнь.

Он улыбнулся.

Эта улыбка разорвала мне сердце. Потому что в ней не было злорадства. Не было обиды. В ней было понимание. Принятие. Смирение человека, который привык, что его тело вызывает отвращение.

— Что, принцесса? — сказал он тихо. Очень тихо. Так тихо, что каждое слово упало в мою душу, как камень в колодец. — Не ожидала? Моё тело всё такое. Обезображенное.

Он убрал руку. И тогда она — моя рука — повисла в воздухе грязная, липкая от чужой правды.

Мне стало больно.

Нет. Сначала стыдно. Потом грустно. Потом больно — острой, режущей болью в груди, как будто это мне нанесли удар ножом.