Но я знала правду: если бы я показала слабость хоть раз — они сожрали бы меня живьём. Растерзали, как волки хромого оленя. И в конце концов стравили бы окончательно. Какой-нибудь «несчастный случай» на охоте. «Неудачное падение» с балкона. Яд в ужине.
Я живу на арене. И научилась бить первой.
Именно поэтому сейчас, стоя перед королём-чудовищем, я не дрожу.
— Ваше величество, — произношу я, и мой голос звучит твёрже стали.
Я медленно, с достоинством, которого у меня никто никогда не отнимет, опускаюсь на одно колено.
Мрамор обжигает колено сквозь тонкий шёлк платья. Тяжёлые юбки синего бархата разметались по полу, как крылья ночной птицы. Я опускаю голову, и сапфиры в диадеме сверкают в свете свечей — три синих звезды на фоне моих русых волос.
А затем я поднимаю руку.
Правую. Тонкую, дрожащую самую малость — так, что заметил бы только тот, кто смотрит в упор. Ладонью вниз, пальцы сомкнуты.
Жест просьбы.
— Я, принцесса Элинор из дома Торнов, — говорю я, не поднимая глаз, но чувствуя на себе вес его чёрного взгляда, — прошу взять мою руку.
Зал ахает.
Это не один вздох — это волна. Сотни ртов открываются одновременно, сотни глаз расширяются. Бокал выпадает из чьих-то пальцев и разбивается вдребезги — но никто не оборачивается на звон. Леди хватаются за сердца, лорды давятся вином.
Женщина делает предложение мужчине? Принцесса — королю? Вместо сестры? Это неслыханно. Это безумие.
Коридор, ведущий в мою комнату, никогда не казался таким длинным.
Свечи в настенных бра догорали, отбрасывая дрожащие тени на каменные стены. Бал остался где-то далеко позади — его музыка, его крики, его запахи. Теперь осталась только тишина. Гулкая, давящая, как вода в глубоком колодце.
Я шла босиком.
Туфельки я сбросила ещё на лестнице — они жали, натирали, напоминали, что даже обувь в этом доме создана, чтобы причинять мне боль. Пальцы ступали по холодному камню, и я чувствовала каждую трещину, каждый неровный шов. Как будто пол сам хотел запомнить мои шаги.
Последние шаги.
Моя комната встретила меня запахом сырости и старости.
Я зажгла свечу на столике у входа, и жёлтый свет лизнул стены, выхватывая из темноты знакомые очертания. Узкая кровать с продавленным матрасом. Письменный стол, весь в царапинах — я сама вырезала на нём своё имя, когда мне было десять. Окно, затянутое паутиной, с другой стороны. Оно выходило на восточную стену замка, откуда никогда не было видно рассвета, и оно никогда не открывалось.
Из него я все десять лет видела серое небо. Дождь. Сырость. Наше королевство стояло на болотах, и всегда было окруженно ореолом сырости и слякоти.