Сестра смотрела на меня из под лобья, и сложила руки на груди.

— Ваше величество, — мой голос дрожал, но я заставила себя улыбнуться. Тепло. Смело. Как учила мать перед смертью. — Прежде чем вы... позвольте мне сказать.

Лилиан замерла с открытым ртом. Её розовые щёки пошли пятнами от ярости.

— Какого демона ты…— шипела Лилиан сквозь зубы.

Я подошла к краю возвышения и подняла глаза на короля.

Он возвышался надо мной, как скала над морем. Чёрный, опасный, со шрамами, которые делали его лицо похожим на карту войны.

И в его взгляде уже не было холода. Теперь в нём читалось... любопытство.

— Говорите, принцесса, — произнёс он, чуть склонив голову. — Я вас слушаю.

Элинор глубоко вздохнула.

Будущее ещё можно было изменить.

И эти изменения начнутся прямо сейчас.

Тишина в зале стала вязкой, как смола. Сотни пар глаз впились в меня — кто с недоумением, кто с любопытством, кто с затаённой надеждой на скандал. Лорды перестали жевать засахаренные фрукты, леди замерли с полуподнятыми бокалами. Даже свечи, казалось, перестали потрескивать.

Я делаю шаг. И второй.

Моё сердце колотится где-то в горле, но лицо остаётся спокойным — тем железным спокойствием, которое я выковала за годы насмешек. За годы, когда меня называли «отродьем шлюхи», «отпрыском ведьмы», шёпотом за спиной и «вашим высочеством» — в лицо, с таким презрением, что слово становилось оскорблением.

После смерти отца, дядя Теодор — новый король — даже не взглянул на меня. Лилиан в первый же день усадила меня за самый дальний стол, ближе к слугам, чем к семье. Как мои платья стали серыми и грубыми, а мои комнаты — холодной каморкой в восточной башне, где ветер задувал свечи.

«Ты не принцесса, — шептала Лилиан мне в ухо на первом же балу после смерти отца. — Ты грязь под моей туфелькой. И весь двор это знает».

Они знали. И наслаждались.

Лорды отпускали сальные шутки о моей матери — фаворитке, которую покойный король любил так сильно, что даровал их дочери титул, имя и место в семье. Мать умерла, когда мне было девять, но её клеймо осталось. «Шлюхино отродье». «Сорняк на гербовой клумбе». «Ведьминское отродье»

Они били меня не кулаками — словами. Тонкими, отточенными, как кинжалы. Каждый день. Каждый час. Лилиан подсыпала соль в мою еду, дядя Теодор «случайно» забывал приглашать меня на семейные ужины. Фрейлины шептались у меня за спиной, а когда я оборачивалась — смотрели с невинными улыбками, от которых меня тошнило.

Поэтому я ожесточилась.

Я научилась отвечать ударом на удар. Мой голос стал резким, взгляд — колючим. Я перестала просить — начала требовать. Перестала улыбаться — начала скалиться. Двор ненавидел меня за это ещё больше. «Выскочка», «стерва», «змеёныш».