Я провела пальцами по стене. Обои местами отклеились, и из-под них выглядывала старая штукатурка — серая, больная, как всё, что осталось от моей жизни здесь.

Здесь я плакала по ночам, зажимая рот подушкой, чтобы никто не услышал.

Здесь я училась не слышать шёпот за дверью.

Здесь я стала той, кем стала.

Я подошла к маленькому зеркалу в углу. Треснувшее по диагонали, оно искажало отражение, делало меня чужой. Я смотрела на девушку в синем платье, с русыми волосами и сапфирами на лбу, и не узнавала её.

Когда-то здесь жила девочка, которая верила, что её любят.

Я помню тот день, когда отец умер. Меня не пустили к его постели — «не положено», сказал дядя Теодор, глядя на меня так, словно я была мусором, который забыли вынести. Лилиан была рядом с ним — рыдала, заливалась слезами, хватала его за руку. А меня выставили в коридор, и я слушала, как за дубовой дверью шепчутся лекари, и понимала, что отца больше нет.

Его похоронили через три дня. Мне не дали сказать прощальную речь. Сказали, что «учитывая обстоятельства рождения, это будет неуместно».

А потом начался кошмар.

Первые издевательства были тихими. Лилиан «случайно» проливала на меня вино на званых ужинах. Дядя Теодор «по ошибке» отдавал мою комнату приезжим гостям, а меня селил в каморку прислуги. Фрейлины, ещё вчера улыбавшиеся мне, вдруг научились шептать — громко, так, чтобы я слышала.

«Говорят, её мать была шлюхой с южных рынков. Король подобрал её в грязи. И дочь такая же». «Нет, она болотная ведьма, околдовала короля, а дочь ее сатанинское отродье!»

Я сжимала кулаки так, что ногти впивались в ладони до крови. Я много плакала. Но никогда при них.

Потом издевательства стали грязнее.

В пятнадцать Лилиан заперла меня в старой башне на целую ночь. Без еды. Без воды. Без одеяла. Я сидела на голом камне, слушая, как внизу смеются гости, и молилась, чтобы кто-нибудь пришёл. Никто не пришёл. Утром меня нашёл старый стражник, который потом долго смотрел на меня с жалостью, но ничего не сказал.

Потому что слово «отродье» уже было приговором.

В шестнадцать дядя Теодор впервые забыл пригласить меня на семейный ужин. Я пришла сама — голодная, в единственном чистом платье. Меня не пустили. Лилиан выглянула из-за двери и улыбнулась своей лисьей улыбкой:

— О, а мы думали, ты уже умерла. Жаль, что нет.

Я стояла в коридоре и слышала, как они смеются. Как звенят бокалы. Как дядя Теодор произносит тост «за процветание дома Торнов». Без меня. Словно меня вообще не существовало.

Я научилась ненавидеть в тот вечер. Не их — себя. За то, что не могу уйти. За то, что цепляюсь за эту жизнь, как утопающая за щепку.