Это была не химия пороха, не праздничная петарда, а сгусток энергии. Она клубилась как ядовитый, живой туман, и от нее тянулись нити, похожие на корни больного растения. Это был Дух.

Огромное, небрежно выплеснутое количество Духа. Такая концентрация, такая плотная, хаотичная мощь, возможно, не была сравнима с энергией Звездного, но при этом на десять голов превосходила все остальное, что я видел.

Это явно была работа Мага. Сильного. И точно не дружелюбного. Этот «фейерверк» был меткой. Сигналом. Или предупреждением.

— Маша, — хрипло, почти беззвучно сказал я, разжимая пальцы и отпуская ее руку, — отойди. К своим. Сейчас.

Она посмотрела на меня, еще сияющая от танца, с искорками в глазах, и ее улыбка сползла, уступая место глухому недоумению и нарастающей тревоге.

— Саш? Что такое? Испугался? Да это же просто…

— Нет, — перебил я, и мой голос прозвучал чужим, глухим. — Отойди. Сейчас же.

Объяснять, показывать пальцем в небо, говорить о клубящейся энергии — на это уже не было времени.

С краев площади, из темноты переулков и с главной улицы, стали появляться фигуры. Они выходили без спешки, ровным, отлаженным строем, по двое-трое с каждой стороны, не торопясь, занимая позиции.

Они двигались синхронно, заполняя промежутки между домами, между плетнями, пока не сомкнули вокруг празднующей, а теперь притихшей толпы не слишком плотное, с широченными прорехами, но от того не менее угрожающее кольцо.

Их было немного — человек двадцать. Но вид у них был такой, что остатки веселья на площади умерли окончательно и мгновенно, как костер, залитый ушатом ледяной воды из зимней проруби.

Красные мундиры. Четкого, почти щегольского военного кроя, с рядами медных пуговиц, блестевших в свете факелов. На груди у каждого — вышитый золотой нитью свирепый медведь, вставший на дыбы.

Те самые мундиры, что я видел на городских, которые рыскали по лесу в поисках Звездного. Только те были в более походных, потрепанных вариантах. Эти же были парадными, чистыми, отглаженными, и от всей этой двадцатки веяло не просто службой, а холодной, не терпящей ни малейшего возражения силой.

Триста деревенских душ против двадцати городских бойцов. Но цифры не имели ровно никакого значения.

По площади прокатился не крик, а низкий испуганный гул, похожий на стон раненого зверя. Люди инстинктивно сбились в более плотную кучу, оттесняя детей и женщин в самый центр, к главному столу. Веселье испарилось.

Староста Евгений Васильевич медленно, с видимым усилием поднялся с места за главным столом. Его лицо было землисто-бледным, но он собрал все свое достоинство, весь авторитет. Откашлялся, сделал шаг вперед, к ближайшему краю кольца из красных мундиров, и поднял руку в умиротворяющем жесте.