Я почти забыл о Феде, о его подозрительном спокойствии, о Берлоге, о Звездном. Почти. Где-то на краю сознания еще теплилась настороженность, как тлеющий уголек, но его заливал целый водопад простой, шумной радости.

Над нашими головами, в густой, бархатной синеве уже почти ночного неба, где только-только начали проступать первые бледные звезды, грянул взрыв.

Он был не похож ни на гром, ни на треск дерева. Звук сухой и резкий, как будто само небо надорвалось. Не раскат, а именно удар. Один.

И следом за звуком через долю секунды вспыхнул свет. Огненная сфера — ослепительно-рыжая и невыносимо яркая в центре, с клубящимися алыми краями — на миг повисла высоко над темными коньками крыш, осветив площадь, лица, столы.

Потом сфера сжалась, погасла, оставив после себя не дым, а плывущее в темноте багровое пятно, пляшущее на сетчатке, и едкий чужой запах — как после грозы, но более горький.

Площадь замерла. Музыка оборвалась на полуноте: дудка издала писк и умолкла, барабанщик замер с поднятыми палочками.

Пары расцепились, все головы, как по команде, поднялись к небу — к тому месту, где уже ничего не было. Секунду, две царила полная, оглушительная тишина, нарушаемая только треском факелов да чьим-то сдавленным всхлипом.

Потом кто-то в толпе, у дальнего стола, неуверенно захихикал.

— Фейерверк! Ой, батюшки! Катя, да ты прям царица! Не ожидали от тебя такого!

— Гляди-ка, какая штука! Яркая! Дорогущая, поди, одна штука-то!

— Эх, Кать, хозяюшка! Давай еще! Жги, так сказать!

Напряжение подтаяло, сменившись новым, нервным витком веселья. Люди снова заулыбались, но улыбки были натянутыми, глаза бегали. Они закивали в сторону главного стола, где тетя Катя сидела откинувшись на спинку скамьи, с вытянувшимся от полного недоумения лицом.

Она моргала, рот был приоткрыт. Она не заказывала никакого фейерверка. Наверняка сочла бы такую трату денег преступной глупостью.

Но раз уж это случилось — и все решили, что это ее рук дело, — она лишь медленно выпрямила спину, приняв на себя бирку незаслуженной щедрости. На ее лице появилась гримаса, пытавшаяся изобразить скромное удовольствие.

А я стоял, все еще держа Машу за руку, и чувствовал, как по спине, под влажной от танца рубахой, пробежала струйка холодного, липкого пота.

Инстинкт, отточенный неделями рядом со Звездным, неделями боли, наблюдений и уроков, сработал раньше мысли, раньше страха.

Я сделал короткий, резкий вдох, едва заметно сузил глаза и позволил крошечной, контролируемой толике Духа прилить к ним.

Небо, которое для всех остальных было просто темным, с пляшущим багровым пятном, для меня заиграло другим светом. Там, где погасла вспышка, еще висело и медленно рассеивалось облако, но не дыма, не пепла.