Первое письмо: отправитель не указан, печать стёрта, бумага плотная, столичная. Второе: личная печать дома Вельсаров, надпись «не вручать» сделана поверх адреса другими чернилами. Третье: военная бумага, край обожжён, шнур синий. Четвёртое: женский почерк, тонкая бумага с водяным знаком лилии, печать сломана. Пятое: детская рука, буквы неровные, на обороте пятно от воска.

Мариса задержалась на пятом.

«Тарену Моргарду. Не вручать».

Почерк был детским. Большие буквы, неуверенные линии. Внизу кто-то взрослый потом добавил запрет.

— Дата та же? — спросил Лоренс.

— Да.

— Отправитель?

Мариса перевернула конверт.

— Не указан.

Тарен стоял у окна. Он не смотрел, но Мариса видела, как напряглись его плечи.

— Детский почерк? — спросил он.

Она не хотела отвечать. Но процедура не терпела жалости.

— Да.

Он опустил голову.

Беата, стоявшая у шкафа, тихо сказала:

— Вашему брату в тот год было семь.

Серебряная линия на перчатке Тарена вспыхнула вновь, но он не двинулся. Лишь пальцы левой руки сомкнулись на подоконнике. Дерево под ними потемнело, как от жара, хотя дыма не было.

— В отдельную папку, — сказал он.

Голос его был ровным. Слишком ровным.

Мариса сделала запись, положила письмо на поднос и только потом позволила себе посмотреть на него.

— Мы дойдём до него, — сказала она.

— Когда?

— Когда будем уверены, что его можно открыть так, чтобы оно не исчезло, не сгорело и не убило того, кому адресовано.

— Ты всегда говоришь неприятную правду так, словно выдаёшь расписку.

— Расписки хотя бы можно проверить.

Он повернул голову. Их взгляды встретились. На секунду в его глазах мелькнуло что-то почти человеческое в самом простом смысле: не сила, не подозрение, не власть, а боль мужчины, перед которым лежит письмо, возможно написанное маленьким братом в день катастрофы, и который не имеет права даже коснуться его.

Мариса опустила глаза первой. Не из слабости. Из уважения.

К середине утра они разобрали верхний слой и часть второго. Писем оказалось не сто. Сто двадцать семь. И это только те, что высыпались из шкафа. Внутри оставались ещё пачки, перетянутые потемневшими шнурами.

— Если считать скрытые, будет больше, — сказал Берст.

— Не радуйся так, — буркнул Финн.

— Я не радуюсь. Я думаю, сколько за это заплатят.

— Если выживем, — уточнил Финн.

— Я люблю твой настрой, мальчик.

— Он у меня бесплатный.

Мариса устало потёрла переносицу и тут же одёрнула руку. На пальцах была пыль от старых конвертов. Не хотелось оставлять следы на лице, которое и так принадлежало ей лишь условно.

— Перерыв на четверть часа, — сказала она. — Потом начинаем с приёмного окна.