— Осторожнее, Мариса.

— Я стараюсь. Поэтому и говорю.

Между ними натянулось молчание. Не враждебное, но опасное. Тарен был драконом, дознавателем, наследником проклятого рода. Мариса — женщина в чужом теле, которую вчера почти повесили, а сегодня она стояла между ним и сотней писем с его именем. Любой разумный человек на её месте отступил бы. Но разумный человек не просыпается под петлёй в мире, где почта спорит со смертью.

— Ты предлагаешь мне ждать, — сказал он.

— Я предлагаю вам выиграть.

— Медленно?

— Законно.

Лоренс опустил перо.

— Милорд, она права.

Тарен даже не посмотрел на него.

— Я знаю.

Это признание прозвучало тише гнева, но в нём было больше силы. Он отвернулся от писем, подошёл к окну и распахнул ставню. В зал ворвался предутренний мороз, пахнущий снегом и хвоей. Тарен вдохнул его, и жар у его перчатки погас.

Мариса позволила себе выдохнуть.

— Работаем, — сказала она.

И станция снова задвигалась.

На этот раз всё делали осторожнее. Беата принесла низкий деревянный поднос для спорной корреспонденции и старые хлопчатые перчатки. Лоренс внёс в журнал отдельный раздел: «Письма с адресом Тарена Моргарда, помеченные запретом вручения». Клара натянула верёвку между двумя стойками, чтобы никто случайно не прошёл через бумажную груду. Берст принёс три сухих ящика из кладовой и, получив строгий взгляд Беаты, предварительно вытряхнул из них мусор. Финн получил задание читать даты, но не брать письма без разрешения.

— Это худшее задание, — заявил он. — Смотреть можно, трогать нельзя.

— Добро пожаловать в почтовую службу, — сказала Мариса.

Он фыркнул, но остался рядом.

Мариса распределила порядок. Сначала — осмотр верхнего слоя без перемещения. Затем — снятие каждого письма щипцами на поднос. Потом — запись даты, состояния, печати, отправителя, если указан, и особенностей. Письма с одинаковой печатью — в одну стопку, без печати — отдельно, повреждённые — отдельно, с отметкой «не вручать», написанной чужой рукой поверх адреса, — в особую коробку.

Она старалась не думать, что делает всё это после суток без настоящего сна. Руки слушались уже хуже, в висках стучало, но в голове установилась ясность, похожая на узкую дорожку через метель. Шаг — запись. Ещё шаг — дата. Ещё шаг — печать. Не смотреть на Тарена чаще, чем нужно. Не думать о матери, которую он потерял. Не думать о брате, которого, возможно, спрятали в одном из этих писем. Не думать, что прежняя Мариса предупреждала не верить ему, а Мариса новая уже всё чаще ловила себя на том, что верит его выдержке больше, чем чужим обещаниям.