— Если вы упадёте в архиве, это отвлечёт всех куда сильнее.

Лоренс издал слабый кашель, который за последнее время стал его способом выразить согласие, не вступая в прямой спор с драконом.

Тарен посмотрел на Марису.

— Ты всегда так разговариваешь с людьми, которых боишься?

— Только когда они мешают себе выжить.

Он задержал взгляд на ней. В нижнем архиве, среди мешков с неврученными письмами, без свидетелей у окна, без Финна и Клары, это молчание стало другим. Ближе. Тяжелее. Мариса вдруг остро ощутила, что стоит в двух шагах от мужчины, который час назад мог погибнуть на северном пороге, а теперь держит себя на ногах одной волей и необходимостью.

— Я не упаду, — сказал он.

— Запишем как обещание адресата.

— У тебя странная вера в записи.

— Они хотя бы напоминают людям, что те обещали.

Он отвёл взгляд первым.

— Тогда записывай: я удержусь, пока ты ищешь.

Эта фраза почему-то задела сильнее, чем могла. Не «пока мы ищем». Не «пока дело не закончено». Пока ты ищешь.

Мариса кивнула, потому что ответить сразу не смогла.

Они начали с мешков, у которых были заменены шнуры. Таких оказалось двенадцать. Из них три относились к нужному году. Один — к горному тракту, другой — к столичным возвратам, третий имел бирку «Неврученные особые. Личный северный путь».

Беата остановилась перед ним.

— Этот.

— Уверены? — спросила Мариса.

— Нет. Но я помню ткань. Тогда мешки были с синей нитью у края. Видите?

Синий край едва угадывался под пылью. Мешок лежал на нижней полке, прижатый двумя другими. Берст бы вытащил его одним движением, но в архиве Берста не было, а Мариса не собиралась дёргать ткань, которая могла рассыпаться или порвать письма. Они сняли верхние мешки, внесли их перемещение в черновой лист, проверили старые бирки и только потом освободили нужный.

На его горловине было три печати. Две старые станционные. Одна — без герба, просто круглая отметка, на которой не осталось рисунка.

— Печать Крофта? — спросила Мариса.

Беата покачала головой.

— Его люди пользовались столичным знаком. А это… я не знаю.

Тарен поднял лампу выше. Свет коснулся круглой отметки, и она осталась пустой.

— Ничего.

Мариса нахмурилась. Слишком много в этом деле исчезало именно тогда, когда на него смотрели обычным светом: подписи, отметки, вкладки, следы маршрутов. Письмо после смерти говорило: главное письмо спрятано не в конверте. А теперь перед ними мешок, который выглядит нужным, но не показывает главного признака.

Она вспомнила серебристую крошку у прорези почтового ящика. Печать, которая реагировала на Тарена. Письма Моргардов, шумевшие рядом с ним. И детский почерк в сотне конвертов.