— А если смотреть не лампой? — сказала она.

Лоренс поднял голову.

— Чем?

Мариса повернулась к Тарену.

Он понял раньше, чем она произнесла.

— Нет.

— Вы ещё не знаете, что я хочу попросить.

— Знаю.

— На конвертах могут быть отметки, видимые только при свете драконьего огня.

Беата застыла.

И этого хватило.

— Вы знали, — сказала Мариса.

Старая почтмейстерша не стала отрицать.

— Не отметки. Точки. Иногда на особых письмах ставили северные точки — крошечные капли родовой сажи. Обычный свет их не брал. Только пламя того дома, к которому шло письмо.

— Почему вы не сказали раньше?

— Потому что после гибели леди Лиары любой приказ использовать огонь Моргардов рядом с письмами считался опасным.

— Опасным для кого? — спросил Тарен.

Беата посмотрела на его руку.

— Для вас.

Он усмехнулся без веселья.

— Как предусмотрительно.

Мариса не дала разговору сорваться.

— Нам не нужен огонь рядом с письмами. Нам нужен свет. Малый. На расстоянии. Только чтобы увидеть точки на мешке и верхних конвертах.

— Ты просишь меня использовать силу в нижнем архиве, где лежат неврученные письма моего дома, — сказал Тарен.

— Да.

— Это может разбудить их все.

— Может. Но если точки существуют, без вас мы будем искать вслепую среди сотен мешков. А времени у нас нет: Крофт уже знает, что станция работает; Корнелия знает, что мы нашли письмо Шарр; Вайс знает, что его приказ забрали как улику. Следующий удар будет точнее.

Лоренс закрыл черновой лист.

— Я бы добавил: если второе письмо входит в цепочку, оно тоже может назначить срок. Лучше найти его до того, как оно само решит объявиться.

Финна здесь не было, но Мариса почти услышала бы его: «Вот спасибо, стало легче».

Тарен молчал.

Мариса подошла ближе. Не вплотную, чтобы не давить, но достаточно, чтобы говорить не на весь архив.

— Вы не обязаны делать это до боли.

— Ты не знаешь, где она начинается.

— Тогда скажете.

— Я могу не успеть.

— Тогда я остановлю.

Он посмотрел на неё так, что у неё пересохло во рту.

— Думаешь, сможешь?

— Нет, — честно сказала Мариса. — Но попробую раньше, чем вы решите, что выдержите ещё немного ради дела.

В его взгляде появилась тень той самой почти-улыбки, которая возникала у него в самые неподходящие моменты.

— Ты плохо думаешь о моей рассудительности.

— Я хорошо думаю о вашей упрямости. Поэтому и беспокоюсь.

Слово вышло само.

Беспокоюсь.

Оно упало в тишину нижнего архива между мешками, пылью, старыми печатями и письмами, которые двенадцать лет не находили дороги. Мариса хотела тут же спрятаться за процедурой, попросить Лоренса внести что-нибудь в журнал, спросить Беату про шнуры, но Тарен уже услышал.