Но за моей спиной было тепло очага.

И на столе — миски детей, которые впервые за долгое время ели не в страхе.

Отступать мне было некуда. Разве что в кладовую к мышам, но и там, подозреваю, Шуш Ржаной потребовал бы сначала подмести.

— Они голодали? — спросил Каэрдан.

Вопрос прозвучал грубо, но я услышала в нём не только обвинение. Ещё и что-то такое, от чего злость во мне на мгновение стала острее. Он не знал. Правда не знал, ужинали ли его дети. Где они были, почему ушли, почему старший сын с царапиной на щеке, а младшая прячется в кладовой старой кухни.

И это было не оправданием. Это было хуже.

— Они были голодные, — ответила я. — Разница небольшая, но важная.

— Для кого?

— Для них.

Он сделал ещё шаг. Теперь между нами оставался длинный стол, покрытый пылью, следами муки и пятном от Тарреновой искры. В большом зале между нами утром стоял Совет. Здесь — старое дерево, каша на дне котелка и моя усталость, которая почему-то держала меня крепче, чем прежняя надежда.

Каэрдан опустил взгляд на тёмное пятно.

— Что это?

— Стол.

— Нэяра.

— След от искры Таррена.

Его лицо изменилось мгновенно. Страх вернулся, но уже другой — не перед знаком на стене, а перед тем, что могло случиться.

— Он сорвался?

— Он разозлился.

— Это одно и то же.

— Нет.

Слово вырвалось быстрее, чем я успела взвесить, насколько разумно спорить с драконом посреди ночи в кухне, которую мне дали из милости. Каэрдан поднял на меня глаза. В них уже не было того холодного отсутствия, с которым он смотрел утром в большом зале. Теперь он видел меня. Жаль только, что для этого понадобились его дети, пустые миски и древний знак, оживший там, где, по словам Шуша, сто лет ничего не просыпалось.

— Ты ничего не знаешь о том, что бывает, когда Таррен теряет контроль, — сказал он.

— Возможно.

— Тогда не спорь.

— Я спорю не о его силе. Я спорю о словах. Если ребёнок злится, это ещё не значит, что он чудовище. Если он испугался собственной искры, это не значит, что его нужно закрывать в башне, пока он, как вы говорите, остынет.

Каэрдан замер.

Вот теперь я поняла: Лиора не преувеличивала. Или, по крайней мере, употребила слово, которое в замке действительно считали нормальным. Закрывают, пока остынет. Как перегретый котелок. Как уголь в жаровне. Не мальчик с царапиной на щеке и страхом в глазах — опасность, которую убирают за дверь.

— Кто тебе это сказал?

— Не тот, на кого тебе удобно будет злиться.

Он сжал челюсти. На мгновение в нём проступил тот самый Каэрдан Вейр, которого знал замок: глава рода, привыкший, что ответы получают сразу, а препятствия обходят или ломают. Но Медная Печь не была большим залом. Здесь его власть цеплялась за неровные половицы, за запах каши и хлеба, за медный знак за моей спиной, который горел так, будто слушал не его.