Он сказал последнее почти без голоса.

Я смотрела на него и чувствовала странную, опасную пустоту. Не ту, что была после развода. Другую. Место, где могло бы родиться сочувствие, если бы я позволила ему вырасти.

Но я помнила большой зал. Помнила его “да”. Помнила, как снимала обруч. Помнила, как Саверина говорила о сильном мужчине, рядом с которым место занимает не та, кто пришла первой.

— Почему? — спросила я.

Каэрдан поднял глаза.

— Что?

— Почему ты их не знаешь? Не Совет. Не наставники. Ты.

Он принял вопрос. Не отвернулся.

— Потому что каждый раз, когда я видел их страх, мне говорили, что это признак слабости рода. Каждый раз, когда Таррен срывался, мне говорили, что я должен быть твёрже. Когда Лиора прятала руки, мне говорили, что жалость закрепляет её неуверенность. А я… я позволял говорить тем, кто звучал увереннее меня.

— Удобно.

Он вздрогнул.

Я сама услышала, как резко это прозвучало. Но не забрала слова обратно.

— Очень удобно быть главой рода и при этом говорить, что другие звучали увереннее. Удобно позволить Совету решать, наставникам воспитывать, Саверине улыбаться, Бринту сглаживать, а потом прийти ночью в Медную Печь и признать, что ты не знаешь собственных детей. Это честно, Каэрдан. Но честность не отменяет того, что ты был рядом и всё равно отсутствовал.

Он сжал пальцы на столе.

— Я знаю.

— Нет. Пока ты только услышал. Знать начнёшь, когда Таррен снова сорвётся, а ты не отдашь его тому, кто довёл. Когда Лиора испортит очередную миску, а ты не посмотришь сначала на ущерб. Когда Совет принесёт бумагу, а ты спросишь детей раньше, чем поставишь печать.

Каэрдан молчал так долго, что я успела пожалеть о последней фразе. Не потому, что она была неверной. Потому что она слишком сильно касалась и моего развода.

Он тоже это понял.

— Нэяра, — сказал он.

— Не сейчас.

— Я должен был…

— Не сейчас, — повторила я тише. — Если ты скажешь о разводе в ночь, когда тебе страшно за детей, я не поверю ни одному слову. Даже если оно будет правильным.

Он закрыл рот.

В этом было больше уважения, чем во всех его молчаниях за три года. Но уважение тоже не прощение.

Лиора тихо пошевелилась на лавке. Таррен сразу открыл глаза, хотя казалось, что спит.

— Всё хорошо, — сказала я. — Спите.

— Я не сплю, — буркнул он.

— Значит, очень убедительно работаешь под спящего.

Он отвернулся, но плечи расслабились.

Каэрдан смотрел на сына. Потом тихо спросил:

— Можно мне остаться, пока они уснут?

Я не ожидала.

Остаться в Медной Печи. Ночью. Не как хозяин, который проверяет родовой знак. Не как лорд, который ждёт отчёта. А как отец, который не знает, куда деть свою вину, и хотя бы не хочет уйти в очередной раз.