Пир продолжался.

Нижний двор получил свою часть во внутреннем проходе у Медной Печи. Это я устроила нарочно. Пока верхний зал ел из серебра, за нижними дверями стражники, прачки, конюхи, мальчишки с вёдрами и женщины из кладовых сидели на досках и ели то же самое, горячее, щедрое, настоящее. И время от времени кто-то из гостей большого зала, выйдя подышать, видел это: не объедки вниз, не остатки после господ, а общий пир, который начался у старой кухни и поднялся наверх.

Саверина тоже увидела.

Ближе к концу вечера она пришла в проход между залом и кухней, где я проверяла последние сладкие узелки. Свет факелов ложился на её лицо мягко, но глаза были жёсткими.

— Вы довольны? — спросила она.

— Устала.

— Не притворяйтесь скромной. Вы сделали из моего приёма представление нижнего двора.

— Я приготовила пир, который вы заказали.

— Вы прекрасно поняли, чего я хотела.

Я сняла с противня последний узелок и положила на блюдо.

— Да. Но вы ошиблись в одном, Саверина.

— В чём же?

— Вы решили, что если заставить меня готовить для вашего праздника, я буду выглядеть прислугой. А я всю жизнь знала, что человек у огня не ниже того, кто ждёт тарелку. Просто наверху об этом забыли.

Её улыбка исчезла.

— Каэрдан пожалеет, что позволил вам остаться.

— Возможно. Он много о чём уже должен пожалеть.

Слова вырвались сами.

Саверина услышала в них больше, чем я хотела показать. Её взгляд стал острым.

— Не думайте, что один ночной приступ раскаяния вернёт вам место рядом с ним.

Я медленно вытерла руки.

— Моё место сейчас в Медной Печи.

— Пока.

— Пока, — согласилась я. — Но вы сами сегодня сделали так, что о ней узнали все гости.

Она шагнула ближе.

— Вы играете в игру, правил которой не знаете.

— Нет. Я готовлю на кухне, которую вы всё время принимаете за доску для игры. В этом ваша ошибка.

Саверина хотела ответить, но из большого зала донёсся странный звук.

Не крик. Не шум разговора.

Вздох.

Так выдыхает толпа, когда все одновременно видят что-то невозможное.

Я обернулась.

Сначала подумала, что кто-то уронил блюдо или Таррен снова вспыхнул. Но из зала не пахнуло драконьей искрой. Не было золотого света, криков стражи, быстрых шагов. Только внезапная тишина, плотная и испуганная.

Потом кто-то произнёс:

— Родовой огонь…

Саверина побледнела.

Я вышла из прохода в зал.

Главная чаша у возвышения, та самая, где всегда горело ровное пламя рода Вейр, была тёмной.

Не угасающей.

Погасшей.

Чёрная чаша стояла перед Советом, перед гостями, перед Каэрданом и Савериной, и над ней поднимался тонкий серый дымок. Эльгард Норр сидел неподвижно. Каэрдан стоял, опираясь ладонью о край стола, и смотрел на погасший огонь так, будто земля ушла из-под ног не только у него, но у всего рода.