Фирюбин отставать и не подумал — пришлось травить анекдоты все время, пока меня стригли, а после Екатерина Алексеевна, как я и предполагал, лично смела волосы в совок. Проводив парикмахера, попили чаю с конфетами «Птичье молоко», и хозяева отправились проводить нас до машины.

— Американец, чтобы не ходить на работу, сделал ложный вызов в полицию и получил 5 суток домашнего ареста, — выдал я очередную хохму.

Идущий впереди, накинувший толстое пальто, вспотевший и красный от смеха Фирюбин гоготнул, вышел из подъезда и сделал шаг в сторону из-под козырька, освобождая нам проход. Вынув из кармана пачку «Мальборо», скомандовал:

— А теперь еще какой-нибудь про немцев!

— Приходит как-то немец… — послушно начал я.

Вынув бензиновую зажигалку из другого кармана, Николай Павлович повернулся ко мне спиной, чтобы не мешал ветер, и начал прикуривать. С легким, почти неслышимым шелестом в свете висящей под козырьком подъезда лампочки блеснула огромная сосулька и с противным треском пробила темечко заместителя министра иностранных дел СССР.

— Коля! — как сквозь пелену раздался вопль Фурцевой.

Вытерев со щеки попавшую туда кровь, посмотрел на испачканную ладонь, и поступил так, как и должен тринадцатилетний пацан:

— Ааа!!!

* * *

Кажется, я понял — маме совершенно некогда грустить и переживать, если это делаю я! Стоило поднять вой, как меня тут же схватили в объятия и увели со страшной, холодной улицы в теплый, светлый и не страшный подъезд, где нас чуть не снес спешащий на суету и причитания министра культуры милиционер-привратник.

Через двадцать минут, в течение которых мама и прибывшие вместе с милицией медики — увы, Фирюбина спасти нельзя, с кашей вместо мозга живут только метафорически — отпаивали меня валерьянкой, а министра — сразу корвалолом, прибыла пожилая мама Фурцевой, и дамы начали оплакивать усопшего уже вдвоем. Еще через пятнадцать минут меня познакомили с самим министром внутренних дел Николаем Анисимовичем Щелоковым, прибывшим по случаю гибели важной шишки. Вот он в «однофамильца», судя по всему, свято верит — уж больно старается изобразить сочувствие. Он же высочайшей волей отпустил нас домой.

От предложенного милицейского водителя мама, к счастью, отказалась, поэтому необходимость трястись, шмыгать носом и вспоминать хомяка отпала.

— Извини, я немного перегнул, — извинился я перед мамой, вольготно развалившись на заднем сиденье.

— Ты чего? — удивленно обернулась она.

— На дорогу смотри! — напомнил я. — Было очень важно, чтобы они точно видели, что я — не виноват.

— А ты что, виноват⁈ — испуганно пискнула родительница.