— Вы ранены, — констатировала она.

— Ушиб. Ничего серьёзного.

— Ушиб, который мог бы стать переломом, если бы ваш противник был чуть помоложе или чуть злее, — мягко поправила она, и в её голосе прозвучала едва уловимая нотка заботы. — Победа, добытая такой ценой… она горьковата на вкус, не правда ли? Как перестоявшийся чай. Сила есть, но изящество утрачено.

Я не нашёлся, что ответить на это…

— Воздух этой ночью… — сказала она вдруг, и в её голосе появились лёгкие музыкальные нотки, будто она уже пробовала эти слова на мелодию. — Полон истории и пороха. Сегодня вы сражались на боккэнах, но и вы же предложили деревне красоту, Кин Игараси. Бумажных духов в небе. А что можете предложить мне? Я бы не отказалась от чашки чая, например. Хочется поговорить о чём — то, что не имеет отношения к боям, советам старейшин и весу власти.

Под сердцем ёкнуло…

Но прежде чем я успел открыть рот, в голове, словно назойливая оса, зажужжал знакомый богопротивный голос.

[Внимание. Социальный протокол. Сэй, даже будучи маргинальной и странствующей, — фигура уважаемая. Её репутация — её единственный капитал, инструмент и оружие. Войти в дом одинокого мужчины, пусть и под предлогом чаепития, без сторонних свидетелей — наложит на неё тень распутницы, «аруки- моно» (бродяжки, доступной женщины). Это унизит её в глазах общины, скомпрометирует её статус и разрушит её влияние. Отказ — оскорбит её. Ты должен предложить нейтральных свидетелей. Идеально — пожилую, уважаемую женщину, чьё присутствие будет служить и защитой, и одобрением.]

Мне стало неловко. Я смотрел на её лицо, на её спокойные, ждущие глаза, и мне хотелось, чтобы земля разверзлась и поглотила всю эту дурацкую эпоху с её дурацкими, удушающими правилами.

И в этот самый момент, будто подслушав мои мысли, из- за спин собравшихся, оттуда, где пахло жареными каштанами и дымом, появилась знакомая сгорбленная фигура.

Старая Митико, жена гончара, шла к нам, опираясь на посох из корявого дуба, но походка её была твёрдой и решительной. В её маленьких глубоко посаженных глазах, светилась хитрая, всё понимающая искорка.

— Ой, ой, ой, — протянула она, подходя к нам. — Молодё-ё-ёжь! Побегал, победил, вспотел, и сразу на ум чаёк пришёл. Хорошо это. Ума много не надо… А старухе Митико разве не предложишь? А? У меня спина болит, будто на неё мешок с камнями уронили, ноги ноют, предвещая дождь, а вид у вас такой, будто вы про самый интересный на свете разговор только что договорились. Не прогоните старуху, а? Я тихонько в уголочке посижу. Чайку попью, тёплого. Послушаю, о чём умные да красивые люди беседуют. Для моей старой, дырявой головы — лучшая музыка. Лучше любой бивы, не в обиду сказано, Каэдэ — сама.