Но на последнем глотке, когда я уже готовился к новой волне тошноты, по моему телу разлилась неожиданная прохлада. Она шла изнутри, словно живительный источник, гася пожар в мышцах и смывая липкие остатки кошмарных воспоминаний. Острая боль отступила, сменившись глубокой, ноющей усталостью — такой, что приходит после долгой и тяжелой, но все же завершенной работы.

— Спасибо. — прохрипел я, чувствуя, как влажность возвращается в пересохший рот.

Вальтер просто кивнул, убирая стакан.

— Теперь прислушайся к себе. Не торопись.

Я последовал его совету. И то, что я ощутил, заставило меня забыть о всей предыдущей боли. Внутри моего тела творилось что-то невообразимое. Оно не просто болело или восстанавливалось. Оно… перестраивалось. Я чувствовал, как под кожей движутся мышцы, меняя свою плотность и структуру. Кости гудели низкочастотным, утробным гулом, будто их ковали в горне невидимые молоты. Даже кожа зудела и покалывалась, словно обновлялась на клеточном уровне. Это было странно, непривычно и пугающе. Ничего подобного я не испытывал после предыдущих Посвящений.

Я поднял взгляд на Вальтера и увидел на его обычно бесстрастном лице понимающую, почти отеческую улыбку. Она была такой непривычной, что я на мгновение опешил.

— Ты справился, племянник. — произнес он тихо. — Справился с тем, что ломает девяносто девять из ста. Но сейчас тебе нужен покой. Телу и разуму нужно время, чтобы… ассимилировать изменения.

Я хотел возразить. Сказать, что после его зелья мне стало гораздо лучше, что я готов продолжить тренировки хоть сейчас. Но слова застряли в горле. Всепоглощающая усталость накатила внезапно, веки отяжелели, словно свинцовые. Комната поплыла перед глазами, очертания Вальтера расплылись. Я попытался что-то сказать, но издал лишь бессвязный мычащий звук.

— Спи. — его голос донесся до меня сквозь нарастающий гул в ушах. — Это часть процесса.

Темнота накрыла меня с головой, как мягкое, но неотвратимое одеяло. Я не боролся с ней, а провалился в бездонный, беспросветный сон.

* * *

Сознание возвращалось медленно, неохотно. Первым ощущением была невероятная мягкость. Я лежал не на своей жесткой кровати в доме Орна и не на каменном полу подвала. Это была шикарная, просторная кровать с упругим матрасом и шелковистым бельем.

Я открыл глаза. Высокий потолок украшала лепнина. Сквозь широкое окно, затянутое легкой тканью, лился яркий солнечный свет, окрашивая комнату в теплые, золотистые тона. Комната была красивой, даже роскошной: резная мебель, тяжелые портьеры, позолоченный канделябр на столе. Я был в особняке баронессы Лирель.