Карлик снова вздохнул.

Он вовсе не прекратил бояться, задавая свой дежурный вопрос после того, как Полина выныривала из очередного воспоминания.

После этого разговора необходимость привязывать её ушла. Полина сама давала руку послушку, стискивая зубы. Она научилась смотреть в другую сторону.

Сгибы её локтей не превратились в иллюстрацию героиновой наркомании, потому что Бинарус залечивал ранки без следа после процедур. Помог он и с шеей.

В тот день, который Полина впоследствии так и не смогла забыть, Бинарус сообщил, что получил распоряжение увеличить дозировку концентрата в три раза. Это было в конце второй недели пребывания в одиночестве карцерного лазарета.

— Ну супер, — проворчала Полина. — Может, для разнообразия, вколем что-то вроде радости опять, а? Что у тебя сегодня?

— Ненависть, паника и отчаяние, — вздохнул Бинарус.

— Круто, — скривилась она. — Даже не знаю, что и выбрать.

— Давайте по алфавиту?

Всякий раз перед началом процедуры Полина теперь развлекалась, стараясь угадать, что всплывёт в голове из-за очередной инъекции. И ни разу не попала.

Ненависть? Она была сильно не уверена, что вообще испытывала это чувство. Разве что к тому мальчишке, который толкнул Пушинку? Да и то ненависть — было слишком сильным определением.

Распространение тройной дозы по венам быстро вырвало из размышлений: это было просто невыносимо больно. Бинарус продолжал фиксировать руку по своей науке, чтобы никто не поранился, и Полина дёрнулась так, что, кажется, вывихнула плечо.

Казалось, что конечность костенеет, точнее, костенеют все сосуды, пронзая мясо иглами изнутри.

А потом…

Плачущая женщина в белой, с неровными пятнами высохшего пота, рубахе, растрёпанная и опухшая от рыданий, сидела на окровавленной постели и, давясь, жевала что-то со стоящей перед ней тарелки.

Отец Эднары д’Эмсо возвышался рядом и улыбался с едким превосходством и прямо-таки сатанинским удовлетворением. Его правая рука была поднята, повинуясь ей, на железной тарелке, стоящей перед женщиной на кроватном столике с короткими ножками, продолжало что-то готовиться, распространяя по спальне запах сочного стейка. Левая рука князя сжимала ледяную ладонь Полины.

Женщина в кровати подавилась, и её начало тошнить. Князь сделал движение пальцами, и губы бедняжки плотно сомкнулись. Было видно, что она не может их разлепить. Щёки надулись.

Князь ждал, пока несчастная не проглотит всё обратно. Потом снова направил своё внимание на тарелку-жаровню.

— Ешь, дорогая. Может быть, это научит тебя прилежанию!

Опухшие глаза женщины наполнили слёзы. А Полину — безумная, безграничная, сметающая всё на своём пути ненависть…