Глава 7 Смута
Полина вскочила — к счастью, Бинарус успел «разморозить» кровоточащую руку в пространстве. Вскинув на послушка безумные глаза, Полина прижалась к стене, подтянув колени к груди и пятками закрыв наготу снизу, хотя в целом уже привыкла к ней полностью.
— Что… вы видели, барышня? — сглотнув, спросил зеленоватый карлик.
Она замотала головой.
Ощущение присутствия в невозможной сцене было полным. Ненависть — самым настоящим, сильнейшим и всеобъемлющим чувством.
— Это неправда. Этого не может быть…
— Вы… должны сказать, что видели.
— Ничего! Ничего я не видела!
— Барышня… если так, мне придётся капнуть Горькой правды, — с мольбой проблеял Бинарус. — И тогда… Тогда вы можете выразиться так, что я… что меня… — в трёх глазах приземистого существа заплясал ужас.
Дети… у него дети, которых он любит не потому, что они — источник магии…
— Князя, я видела чёртового князя. Он мучил женщину. Заставил её проглотить рвоту. Я не могла этого вспомнить, я… — внезапно спасательный порыв сменился злобой: — Что ты мне вколол, гад⁈ — истерически крикнула Полина. — Это не эмоция⁈ Это наркотик, галлюциноген, да⁈ Вы пытаетесь меня обмануть! Вы…
— Барышне нужно успоко…
Полина бешеным скачком спрыгнула с кровати, схватила с выросшей из пола тумбы поднос и запустила им в послушка, успевшего растечься по полу волокнистой лужицей. Горькая правда разбилась, из шприца с отчаянием вылетел поршень, и в воздухе заклубился дымок, словно над сухим льдом.
— Врун! Предатель! Ты!
Лужица сочла за лучшее не возвращаться, наоборот, оплыла в пол ещё и тумба, а потом волокна «впитали» растёкшийся поднос и инструменты.
Полина осталась одна.
Она тяжело дышала, свирепо глядя в белую стену.
Теперь Полина всё поняла! Вот к чему эти бессмысленные инъекции! Вот что задумано! Чередовать эмоции, вызывающие настоящие воспоминания, с уколами чего-то другого, формирующего ложные! Они думают, что так смогут её обмануть⁈ Что неделями глядя, как из стен вырастают предметы и живые существа, она не поймёт, что и ощущение с воспоминанием можно сфабриковать чёртовыми чарами⁈
Не на такую напали!
— Вы этим меня не проймёте, уроды! — яростно выкрикнула Полина в волокнистый потолок. — Не выйдет!
Потом пришла апатия. Воспоминание было таким настоящим на уровне ощущений. И ещё она поняла, кем была плачущая женщина на кровати. Той самой бабой, которая завилась читать нотации вслед за сестрицей. Мамашей Эднары д’Эмсо.
Эти сволочи сумели внушить к ней… обиду и зависть, которые в тот день, что пытались вколотить в её память ржавыми гвоздями, превратились в разочарование и щемящую жалость. Чувства, сопутствовавшие ненависти, тянулись вереницей, окатывая Полину в её вынужденном уединении: ужас, безысходность, отчаяние. Неверие в возможность происходившего.