— Что вспомнила барышня? — повторил Бинарус свой вопрос, усыхая вниз и отходя от койки.

— Как дочку чуть не покалечил сраный ублюдочный пацан, которого надо с девятого этажа сбросить, — почему-то выдал словно бы немеющий язык Полины то, что крутилось у неё в голове вместе с лавиной ругательств в адрес зелёного уродца.

Горечь не уходила. Мучительно хотелось убрать её.

— Барышня сможет почистить зубы после процедур, — словно бы с облегчением уведомил Бинарус. — Сегодня у нас ещё одна инъекция.

А потом всё повторилось вновь, и страх от приближения иглы к истерзанной вене только усилился.

На этот раз Полину переполнил животный ужас, от которого словно бы зашевелились и связались в узел внизу живота кишки. Ей вспомнилось, как в очереди за продуктами взволнованные женщины за её спиной заговорили о том, что только что около детского сада машина насмерть сбила маленькую девочку, удравшую от воспитательницы.

Это была не Пушинка. Но пока Полина не удостоверилась в этом, она едва не рухнула на пол магазина. И с тех пор не водила дочку в детский садик. Сменила работу, выполняя заказы на дому. Полностью перестроила их жизнь.

Страх отступил, принеся безмерное облегчение. Это просто морок дурацких уколов. Пушинка в порядке.

…если не умирает от голода в закрытой квартире совсем одна…

Хотелось сжаться в комок и загородить лицо руками. Хотелось, чтобы стало темно. И пусто, как у неё внутри.

— Как я подумала, что дочь сбила машина! — просипела Полина, не дожидаясь вопроса. — Теперь свали уже!

Послушок с явным облегчением кивнул, вдвинул свой поднос в стену вместе с тумбой и принялся Полину отвязывать. А потом даже принёс мягкий, похожий на резиновый, стакан воды и такую же пиалочку с зубным порошком и марлевым напальчником.

Горечь во рту была настолько невыносимой, что Полина приняла подношение. Но воду выплюнула не в выросший из пола таз, а за кровать в угол.

Послушок ничего не сказал, только уставился на лужу, которая сама собой испарилась.

— Отдыхайте. Через час будет обед, — повеселевшим голосом прокуковал он и нырнул в стену.

С того дня экзекуции стали регулярными, а Вольфганг Пэй больше не заглядывал. Полину не выпускали из комнаты, в которой не было даже двери. Ей не давали одежды. Пища, которую приносил Бинарус, походила на разноцветные супы-пюре, и её приходилось пить прямо из мягких тарелок.

Скучно Полине не было. В свободное от мучительных процедур и сна (скорее всего, в последнем приёме пищи каждого дня было что-то снотворное, потому что спала Полина регулярно и долго) время, она заново переживала всё то, что всколыхивали внутри концентраты эмоций. Воспоминания тянули за собой вереницы событий. Почти все они касались дочери. Хотя, например, стыд окунул Полину в детство, когда она споткнулась, упала в лужу и была вынуждена идти два квартала домой в мокром и липнущем к ногам платье, а обида — в тот день, когда у Полины украли кошелёк с деньгами.