кто-то слабее, кто-то завистливее, кто-то слишком громкий. Держи голову

холодной.

— Понял, пап.

— И без лишних демонстраций.

Я поднял взгляд.

— Постараюсь быть обычным учеником.

Айко и Шинген переглянулись. В этом взгляде было всё:

любовь, сомнение и тихое родительское "ну вот опять он сказал что-то

невозможное с таким лицом, будто попросил воды".

Айко с едва заметной иронией повторила:

— Постарается.

Я сделал вид, что занят дорогой. Выглядеть обычным в

четыре года, когда ты уже ходишь по деревьям, чувствуешь чакру и попадаешь

пятью сюрикенами в центр мишени, задача сложная. Примерно как попросить пожар

притвориться свечкой. Но я хотя бы собирался попробовать. Мир шиноби любит тех,

кто слишком рано выделяется, а потом быстро находит им применение.

Здание Академии показалось за поворотом. Большое,

крепкое, с широким двором и знаком Конохи над входом. На первый взгляд оно

выглядело как школа. Даже слишком мирно. Окна, классы, лавки, доски, учителя.

Место, где должны учить читать, считать, спорить о домашнем задании и портить

парты.

Но во дворе стояли тренировочные стойки. У стены

виднелись мишени. На поясе у одного инструктора висел настоящий кунай. И всё

сразу вставало на свои места.

Академия была фабрикой. Аккуратной, чистой, с расписанием

и торжественной речью при входе. В неё приводили детей, а выпускали боевые

единицы. Некоторые потом становились героями. Некоторые оставались фамилиями на

камне. Большинство просто исчезало в отчётах о миссиях.

Перед входом уже собралась толпа. Родители держали детей

за плечи, поправляли одежду, давали последние советы. Кто-то радовался. Кто-то

пытался казаться взрослым. Один мальчик стоял с таким лицом, будто собирался

прямо сейчас стать Хокаге и просто ждёт, когда остальные уйдут с дороги.

Девочка рядом с ним плакала, а мать шептала ей что-то на ухо, гладя по волосам.

Шиноби у ворот записывали имена. Чуть дальше, на

небольшом возвышении, стоял Третий Хокаге.

Хирузен Сарутоби. Старик с трубкой.

"Старый хрыч", — машинально подумал я.

Хотя образ злобного кукловода, который ему часто

приписывали в прошлой жизни, выглядел слишком простым. Хирузен был опаснее

именно своей добротой. Он верил в людей. Верил в учеников. Верил, что доверие

способно удержать тех, кто уже давно стоял на краю пропасти. В мире, где рядом

существовал Данзо, такая вера превращалась в слабое место деревни.

Хирузен поднял руку. Шум постепенно стих. Родители

выпрямились. Дети повернули головы. Даже самые беспокойные замолчали,

почувствовав, что сейчас начинается важная часть церемонии.