Айко лежала на футоне. Бледная, измученная, живая. Её дыхание было неглубоким, но ровным. В руках она держала сына. Их сына. Много лет это слово жило в доме как запретное. Сначала были надежды. Потом лекари. Потом травы, молитвы, молчание, короткие разговоры за закрытыми дверями. Потом ночи, в которых Айко отворачивалась к стене, а Шинген делал вид, что спит, чтобы не унижать её своим сочувствием. Надежда в доме шиноби была опаснее открытого врага. Враг приходил с оружием. Надежда приходила тихо, садилась рядом и заставляла ждать. День за днём. Год за годом. А потом уходила, оставляя после себя пустую комнату и женщину, которая больше не поднимала глаза на детские голоса за окном. Теперь ребёнок дышал. Маленький. Красный. Злой на мир. Живой.

Шинген подошёл ближе и опустился рядом с футоном. Старое колено отозвалось тупой болью. Возраст всегда находил способ напомнить о себе, особенно в минуты, когда человек хотел выглядеть сильнее.

— Ками услышали нас, — сказал он тихо.

Айко улыбнулась. Слёзы стояли у неё в глазах. Простые слёзы. Без силы крови. Без шарингана. Без клановой гордости.

— Я боялась поверить до самого конца, — прошептала она. — Столько лет, Шинген.

Он накрыл её ладонь своей.

— Теперь он здесь.

Слова вышли грубовато. Шинген умел отдавать приказы, вести споры на совете, разбирать ошибки молодых шиноби. О счастье он говорил плохо. В их мире красивыми словами чаще прикрывали похороны, а он слишком часто видел, как это выглядит. Ребёнок заворочался. Сморщил нос. Недовольно выдал:

— Агу…

Айко тихо рассмеялась:

— Смотри. Уже сердится.

— Учиха, — сухо ответил Шинген. — Было бы странно иначе.

У двери лекарка опустила глаза, пряча улыбку. В доме старейшины даже радость держалась в рамках. Айко посмотрела на мужа:

— Как мы назовём его?

Шинген молчал несколько секунд. Имя в клане не бросали на ребёнка случайно. Оно становилось первым грузом. Первым направлением. Иногда — первой цепью. Одни имена тянули к мёртвым. Другие заставляли жить за чужие ожидания. Он посмотрел на сына. Младенец открыл глаза. И Шинген застыл. Взгляд был странным. Слишком собранным для новорождённого. Слишком внимательным. Ребёнок смотрел не сквозь людей, как большинство младенцев, а на них. На комнату. На дверь. На протектор у стражника. Будто запоминал.

Внутри Шингена шевельнулось беспокойство. Клан Учиха знал цену необычности. Иногда она становилась силой. Иногда проклятием. Чаще — тем и другим. Ребёнок снова издал бессмысленный звук и дёрнул крошечной рукой.

Айко погладила его по щеке:

— Он будто уже всё понимает.