— Старший брат, — выдавил он сквозь слёзы. — Мне больно.

— Знаю.

— Очень...

— Держись за рукав. Можешь тянуть сколько нужно.

И его прорвало.

Шисуи плакал, уткнувшись лицом в мой рукав, — без красивых

слов, без фальшивого достоинства, без той холодной взрослой тишины, которую от

него уже подсознательно хотели увидеть окружающие. Маленькое тело сотрясалось

от рыданий, пальцы сжимали ткань так отчаянно, будто если он отпустит, земля

навсегда уйдёт у него из-под ног. Я сидел рядом и просто держал его за

вздрагивающие плечи.

Над нами тихо шумели листья старого дерева.

А во дворе за каменной стеной взрослые деловито говорили о

миссии, засаде, маршруте, отчёте и подозрениях. Слова шли одно за другим,

сухие, правильные и нужные. Но здесь, под деревом, осталась только одна простая

и страшная вещь: ребёнок потерял отца.

Шисуи отстранился далеко не сразу. Дыхание совсем сбилось.

Лицо распухло и покраснело, ресницы слиплись от слёз. Он неловко вытер нос

рукавом и вдруг замер.

Я увидел это первым.

В его покрасневших глазах дрогнул багровый отблеск.

Чёрная точка у зрачка болезненно вытянулась, провернулась по

кругу и застыла томоэ. По одному в каждом глазу.

Шисуи испуганно моргнул:

— Рю...

Я мгновенно наклонился вперёд и плотно закрыл его лицо

ладонью, пряча от двора.

— Тихо.

— Что со мной?

— Дыши.

— Глаза болят...

— Закрой их!

Он послушно зажмурился, но горячие слёзы всё равно текли по

щекам.

Моё сердце ударило тяжело и гулко.

Шаринган. В четыре года.

Рёта рассказывал мне про Мадару, про уникальных, редких

детей, про гениальный талант, который деревня слишком быстро превращает в

инструмент и возможность. А теперь прямо рядом со мной сидел ещё один ребёнок,

которому этот проклятый мир подложил красные глаза вместо права на нормальное,

человеческое горе.

Я быстро стянул со своего запястья тёмную тканевую повязку и

осторожно приложил к его лицу, делая вид, что просто вытираю ему слёзы.

— Слушай меня очень внимательно. Сейчас ты пойдёшь к матери.

Глаза держи закрытыми, скажешь всем, что долго плакал и они сильно болят от

слёз. Понял меня?

Он задрожал:

— Это... шаринган?

— Да.

Он снова судорожно всхлипнул:

— Папа бы... — голос сорвался.

— Потом, — твёрдо сказал я. — Сейчас молчим. Это критически

важно.

— Я боюсь.

— И правильно делаешь. Страх иногда — единственное, что

держит человека живым.

Шисуи закивал слишком быстро.

Я немного смягчил голос:

— Я рядом. Пойдём медленно.

Он мёртвой хваткой держался за мой рукав, пока мы

возвращались к дому. Я шёл так, чтобы полностью закрывать его своим телом от

лишних взглядов. У самого крыльца нас перехватила Айко. Одного быстрого взгляда